1. Лис, дурак и незнакомец

Кто бы мог подумать, что меня будет передёргивать от названия сорта яблок. В детстве я их обожал — маленькие, кисло-сладкие, росли у бабушки на даче. Ранетки. Теперь это слово означает только одно, и в нём не осталось ничего яблочного.

Наклейки, чтоб их чёрт побрал.

Кричащие, с пятью девчачьими лицами, которые смотрят на меня с каждой ровной поверхности. Я говорил тёте не закупать их оптом. Но прибыль растёт, девчонки с округи тащат родителей за рукав, и вот я уже неделю спотыкаюсь глазами об одну конкретную наклейку на дубовой полке. Она алеет на выцветшем дереве, как след от пощёчины.

— Венька, чего ты там гомозишься? — орёт тётя Рая, не вставая из-за прилавка. — Оставь, кому она мешает?

Мне. Мне она мешает. Но объяснять тёте, что красный на охристо-коричневом — цветовое преступление, бесполезно. Она не ведает о таком понятии, как красота. Я спотыкаюсь об эту наклейку глазами уже неделю и, честное слово, стал похож на быка. Те, конечно, не реагируют на цвет, но сама она действует на меня как резкий взмах ткани. А в роли матадоров — дети, которые, не отходя от кассы, метят наш магазин логотипом любимой группы.

Наш магазин.

Вот уж не думал, что смогу так прикипеть к этому месту — маленькому, почти домашнему, пропахшему резиной и кошачьим духом со второго этажа. А ведь я здесь уже два года, почти каждый день. Для тёти Раи — исключительно после пар. Хотя, полагаю, она давно догадывается, что я ошиваюсь тут и вместо них.

Наклейка всё же проигрывает линейке, которой я ковыряю её уже несколько минут. Отлепляется, и под ней обнаруживается мутное серое пятно от клейкой основы. Свожу старую беду — получаю новую. Тоска. Ну что ж, один-один. Откладываю линейку и смотрю на полку, как на противника, которому дал передышку. Ничего, я ещё вернусь.

— Мне нужен ацетон, — заключаю я, распрямив спину, и бросаю взгляд на тётю. Она что-то высчитывает на калькуляторе, шевелит губами.

— Полку испортишь! — вскидывается она злым взглядом.

— Надо стереть клей, — поясняю я без особой надежды.

— Нечего тут смрад разводить, — тётя морщится. — И так порой душок со второго этажа доходит.

Я не без грусти киваю. Тут не поспоришь. Кошачья вонь — штука стойкая, мы с ней воюем с переменным успехом.

— Ты, кстати, забеги туда сейчас, — она снова утыкается в калькулятор. — Проверь, как там наши охламоны.

— Чуть позже. Сначала рекламой займусь, — выискиваю глазами стопку листов на краю прилавка. — А то стемнеет скоро.

— Опять до ночи торчать тут собрался? — по интонации не пойму, упрёк это или просто усталое ворчание. — Учёба не просядет? Мне ж потом Машка за шиворот надаёт, что я за её дитём не уследила.

— Дитю уже не три годика, — отмечаю я, перебирая листовки. — Оно вполне самостоятельно. И обладает разумом, достаточным для анализа своих действий и их вреда для учёбы.

Тётя фыркает.

— Вот не зря ты Вениамин, — на её лице расплывается тёплая улыбка. — Веник! Туда-сюда, туда-сюда. Везде поспеваешь.

— Я не Веник! — кидаю я, набрасывая куртку. — Веня. Остальное не принимается.

Будь проклят, СТС.

Я ведь раньше считал своё имя красивым. Вениамин — звучит благородно, старомодно, как из книжки про путешественников или учёных. А потом телевидение превратило его в приговор. Теперь каждый второй, услышав моё полное имя, либо хмыкает, либо — что хуже — начинает напевать заставку из «Папиных дочек». Я и так не был своим в доску, а тут ещё это. Клеймо ботаника.

Вишенка на торте — мои кудри. Не такие, правда, как у того парня из сериала. У него там вермишель какая-то, а у меня вполне себе благородные завитки с рыжеватым отливом. Но поди объясни это школьникам, которые видели по телику ровно одно.

Стоило смириться с этим поражением, как появились «Ранетки». Оккупировали наш магазин и весь город, если не страну. Может, я перешёл дорогу кому-то из руководства канала? Или это карма? За что — не знаю, но масштаб бедствия намекает, что проступок был серьёзный.

Решаю уподобиться им. Тоже буду оккупировать каждый столб, каждую доску для объявлений в этом районе. Только мной движут не раскрученные девчачьи хиты, а благородные позывы. Это, знаете ли, меняет дело.

Тётя долгое время не могла понять, куда пристроить пустующий второй этаж. Помещение пылилось, обрастало коробками с бракованными куклами и прочей ерундой, которую жалко выбросить. А потом — дело было поздней осенью, кажется — она увидела голодного котёнка у задней двери. Сердце облилось кровью, руки сами потянулись, и тётя пала жертвой своей сердобольности.

Спустя год на втором этаже, аккурат над магазином игрушек, обитает не один десяток хвостов. Так мы и стали владеть подпольным приютом. Подпольным — потому что официально ничего не оформлено. Мы просто подбираем, лечим, кормим и пристраиваем в добрые руки.

Листы бумаги в руках так и норовят вылететь, поддавшись порыву осеннего ветра. Я прижимаю их крепче — слышу шелест бумаги, сливающийся с шорохом листьев на асфальте. Терять их нельзя: я потратил на них неприлично много сил. Отдал всё своё творческое нутро.

На объявлениях, помимо адреса и требования тёти, красовались коты. Я старался рисовать на каждом листе нового. На одном — рыжий наглец, который однажды своровал мою сосиску прямо из-под носа. На втором — Мурка. Она получилась особенно хорошо, с её вечно прищуренным глазом. На третьем — чёрный комок с одним ухом. Второе он потерял ещё до нас в какой-то уличной передряге, за что получил кличку Ветеран.

Если честно, я не знаю, зачем так заморачиваюсь. Большинство людей пробежится глазами, сорвёт листок или пройдёт мимо. Но если человек всё-таки остановится, зацепившись взглядом, пусть он увидит не казённое объявление, а что-то живое. Может, тогда и коты, ждущие на втором этаже, станут для него чуть реальнее.

Да и мне повод порисовать без зазрения совести.

Первое объявление быстро оказывается на столбе возле продуктового. Прихлопываю его ладонью и разглаживаю. Второе по-царски располагается на дверце газетного киоска. Не зря я полгода обсуждал с продавщицей песни Земфиры — втёрся в доверие, и вот оно, моё вознаграждение: уголок под стеклом, почти что личное приглашение к пушистым.

Чувствую себя вандалом, когда размещаю третий листок на пустой остановке. Выбрал специально не самый удачный — с кривоватым Персиком, у которого одно ухо вышло заметно больше другого. Знаю, что к утру его сорвут либо дворники, либо скучающие подростки, которым надо будет завернуть куда-то жвачку.

Расправляюсь с остальными объявлениями весьма быстро — всё же выучил район достаточно хорошо за пару лет в этом городе. Даже знаю, где пройдёт больше людей. Горд собой. В груди разливается тёплое, почти детское: а вдруг правда сработает? Надежда, что хоть один хвостатый обретёт дом моими стараниями.

Возвращаюсь к магазину как раз вовремя. Стоило мне взяться за ручку родной скрипучей двери, как улицу разом осветили фонари — зажглись цепочкой, убегающей в нарастающую темноту. Внутри сразу же сталкиваюсь с тётей, едва не сбивая её с ног. Она уже в пальто, с сумкой наперевес — настоящая боевая единица на низком старте.

— Как вовремя ты вернулся! — радостно заявляет она, хватая меня за плечо. — Я как раз хотела домой бежать. Котлетки нам сварганю на завтра! Присмотришь тут за всем?

Молча киваю, отступая в сторону, чтобы пропустить её к выходу. Тётя Рая исчезает за дверью быстрее, чем мои одногруппники после звонка с последней пары. Скидываю куртку в подсобке, вешаю её на шатающийся крючок, который мы уже год собираемся починить. Потираю руки, отогревая их дыханием. Осень набирает обороты. Забирает тепло — сначала у улиц, а к ноябрю, чувствую, доберётся и до меня.

Осталось провести час за прилавком до закрытия, а потом можно будет со спокойной душой подняться к своим любимым пушистым товарищам. Наверняка соскучились за день и снова растрепали свежую порцию игрушечных мышей. Их каждую неделю заботливо приносит владелица зоомагазина. Жаль, что мыши гибнут быстро — растерзанные в клочья, с отгрызенными хвостами.

Выстукиваю пальцами по прилавку незатейливый ритм, погружаясь в мысли. Скоро надо закупать корм и забрать у преподавателя упаковку старых газет с кафедры. Не лучший наполнитель, но кто будет смотреть дарёному коню в зубы? Тем более что этот конь вытянул мою зачётку из лап тройки. Сдружились на почве общей любви к котам — у него дома, кажется, пять хвостатых.

Когда раздаётся звон колокольчика, я поднимаю голову. Тётя повесила его месяц назад и у меня уже дёргается глаз. Больно мерзко дребезжит это мелкое латунное чудовище. На мои возмущения она ответила, что пугаться нечего, надо просто меньше витать в облаках.

И вот я опускаюсь на землю, сталкиваясь взглядом с парнем моего возраста. Сбитый такой, широкоплечий, в потёртой кожаной куртке, которая заметно ему великовата. Лицо открытое, с выступающими скулами и светлыми бровями — одна чуть выше другой. Точно не наш обычный покупатель. Скорее тот, кто зашёл погреться или ошибся дверью.

— Здрасьте. Вы ж работаете ещё? — спрашивает он, видимо, не так истолковав моё озадаченное лицо. — Мне б игрушку прикупить.

— Работаем, — шустро отвечаю я, слабо улыбаясь, и он отвечает мне тем же. — Нужна какая-то конкретная?

— С девчонками водишься? — ошарашивает он меня. Я снова выдаю озадаченное лицо, и парень, кажется, понимает, что сформулировал вопрос кривовато. — Ну, в смысле… Романтика, всё такое. Свечи там, цветы, сюси-муси.

Не повезло же этому покупателю. В любовных делах я профан, каких ещё поискать надо. Даже не знаю, стоит ли отвечать честно, и от этого притихаю.

— Короче, выручи меня, братан, — продолжает он, оглядывая магазин с каким-то отчаянием. — Завис на одной красотке. Вот наконец согласилась со мной погулять. Надо её покорить, и я чёт подумал: а почему б не купить игрушку? — он переводит на меня взгляд, и в глазах у него смесь надежды и паники. — Что-то такое, чтоб после этого свидания меня не забраковали.

Перевожу взгляд ему за спину, оглядывая плюшевую армию на полках. Выхожу из-за прилавка, разглядываю каждого медведя. Ну а что? Классика. С мишкой не прогадаешь.

— Во! — восклицает парень, выхватывая с полки розового медведя с сердечком на лапке. — Как те? Кайфово?

Кривлю лицо против воли, оглядывая вырвиглазное розовое недоразумение. Сердечко на лапе блестит, как дешёвая бижутерия с рынка. Молча тянусь к полке ниже и беру оттуда горчичного медвежонка в клетчатой рубашке.

— Вот этот получше будет, — говорю я, протягивая его парню. — Розовый уж слишком яркий, а этого можно даже на полку поставить.

Парень оглядывает обоих медведей у себя в руках. Между широких бровей появляется складка, выдавая тяжесть мыслительного процесса.

— А ещё он дешевле, — добавляю я тише, пытаясь помочь начинающему романтику. — На целых пятьдесят рублей.

— Ох ты ж!

Он кидает розового медведя на полку, будто озвученная мной разница в цене обожгла его физически. Потом, секунду помешкав, поправляет его — усаживает аккуратно между другими косолапыми, чтобы не валялся как попало, за что я ему благодарен.

— Короче, ты прав, — он переводит на меня взгляд. — Этот и правда покрасивше будет. Ты только не подумай, — парень распрямляет плечи, — я не жлоб. Просто студент.

— Я тоже студент, — отвечаю со смешком. — Так что всё понимаю. Да и первые инвестиции всегда должны быть аккуратными.

— Чё? — его лицо вытягивается в крайней степени непонимания. — Инвестиции? Типа мне бояться надо?

— Всё правильно делаешь, — решаю поддержать его, заглаживая неловкость. Не хватало ещё напугать единственного покупателя за вечер. — Покупаешь этого, да?

Парень быстро собирается и кивает несколько раз для убедительности. Вот это решимость. Даже мне начинает хотеться, чтобы у него всё получилось с этой девушкой. Он производит впечатление простого как пять копеек — не в смысле глупого, а в смысле без двойного дна. Мне такие люди импонируют. С ними можно не гадать, что у них на уме.

Хотя кого я обманываю? Мне куда больше нравится раскрывать по слоям закрытых людей. Рассматривать заломы кожи в морщинах, улавливать блеск глаз на конкретных темах, оценивать каждую широкую или кривую улыбку.

Парень быстро расплачивается, выуживая две помятые купюры из кармана. Продолжает вертеть в руках медведя. Хорошо, что игрушки не обладают рассудком. Я бы под таким грозным взглядом начал чувствовать на себе бремя ответственности за удачное свидание или его возможное продолжение.

— А жвачки нет у тебя случайно, друг? — выдаёт покупатель, когда я убираю купюры в кассу. Перевожу на него вопросительный взгляд. — Заточил беляш по дороге, теперь от меня несёт, наверное, за версту.

Быстро киваю и достаю из-под прилавка пачку Love is. Тётя так и не успела высыпать её в миску, что стоит перед кассой. Ярко-розовая упаковка с мультяшными парочками на обёртках — дети их обожают.

— Мятной нет, — печально сообщаю я. — Но ты можешь взять пару штук. Одну съешь до свидания, а вторую с ней откроешь. Это… ну, очень романтично, вкладыши там, всё такое.

— Ну ты прям мой ангел-хранитель!

Он снова тянется к карману, но я останавливаю его движением руки. Искренне хочу посодействовать ему в завоевании дамы сердца, так что вложусь материально.

— Бери просто так, — улыбаюсь, пододвигая пачку ближе к нему. — От восьми рублей не разоримся. А мне приятно помочь.

— Будешь тогда свидетелем на моей свадьбе, — парень подмигивает мне, расплываясь в широкой улыбке. — Спасибо, братан.

Нахожу в творческом беспорядке за прилавком ножницы, вскрываю ловким движением пачку, и он вынимает пару разноцветных жвачек. Уже собираюсь проводить его взглядом до двери, но парень вдруг кладёт медведя на прилавок и снимает фантик с одной. Закидывает жвачку в рот и, прищурившись, вчитывается во вкладыш. Со зрением у него беда. И цену на медведя не разглядел, и теперь едва ли не вплотную к лицу бумажку поднёс. Я сам невольно подаюсь вперёд — любопытство берёт верх.

— Что там?

Парень подносит бумажку почти к самому носу и медленно зачитывает вслух:

— Любовь — это видеть трещины и находить их прекрасными, — он поднимает на меня всё ещё прищуренный взгляд. — Чё-то не верится. У нас в общаге трещина на потолке появилась, коменда ваще не радовалась.

Да уж, до романтика ему как мне до Пикассо. Не сдерживаю смешок. Он ещё пару секунд анализирует прочитанное. Лицо расслабляется, и парень кладёт вкладыш на прилавок, забирая медведя. Рассматриваю перевёрнутый рисунок — сердце в позолоченных трещинах. Красиво. Напоминает кинцуги.

— Ну всё, я побежал, — он шлёпает ладонью по прилавку так, что бедный вкладыш чуть не улетает. Я быстро перехватываю его, пока он не спланировал под стеллаж. — Спасибо тебе, держи там за меня кулачки, лады?

— Уверен, ты её покоришь, — сжимаю кулак в воздухе в знак поддержки. — Спасибо за покупку.

Колокольчик снова дребезжит — дзынь, и нет его. В магазине становится тихо. Я ещё пару секунд гляжу на дверь, потом перевожу взгляд на вкладыш в своей руке. Закидываю его в карман и смотрю на часы возле лестницы. Ещё пятнадцать минут, и я могу со спокойной душой идти наверх.

Эти пятнадцать минут тянутся, как та самая жвачка, которую я отдал парню. Успеваю перебрать мелочь в кассе, поправить пару игрушек на полке и мысленно составить список дел на завтра: корм, газеты, ещё раз пройтись по тем столбам, где листовки висят ненадёжно. Наконец стрелка доползает до заветной цифры. Всё. Свобода.

Стягиваю ключ с крючка возле кассы и направляюсь к двери, уже предвкушая, как поднимусь наверх и зароюсь лицом в тёплую шерсть. Чуть не теряю равновесие, когда дверь перед носом внезапно открывается, едва я тяну к ней руку.

Передо мной появляется человек.

Высокий, в тёмном пальто с поднятым воротником. Смотрю на его лицо и сразу же спотыкаюсь глазами о линию скул. Резкая, будто прочерченная твёрдым карандашом по бледной бумаге. Глубокие тени под глазами цвета разбавленной туши. Свет нашей тусклой лампы делает его черты ещё более резкими, тёмными, будто кто-то прошёлся по лицу углём, не рассчитав силу нажима.

— Вы уже закрыты? — спрашивает он тихо.

Я, наверное, выгляжу настолько потерянно, что он начинает рассматривать меня почти испуганно. Глаза цвета мокрого асфальта. Я тону в них как дурак. Забываю все слова, которым меня учили.

— Извините, — произносит он и делает шаг назад, собираясь уходить.

— Нет! — вырывается у меня быстрее, чем я успеваю подумать. — Мы уже… Но вы… Что-то нужно?

Редко матерюсь благодаря строгому воспитанию, но в голове так и крутятся очень нецензурные слова.

— Увидел листовку, — он останавливается и возвращается ко мне взглядом. — Хотел бы… котов увидеть.

Мой чисто эстетический восторг перерастает в детский. Он пришёл к котам. К котам! Может, с такой внешностью он ещё и человек хороший. Может, ему понравились мои рисунки?

— Если ещё можно, — добавляет он тише, видимо, принимая моё молчание за отказ.

Понимаю, что я так и стою столбом, глядя на него теперь не просто ошарашенно, а с глупой улыбкой, которая налезла на лицо без спроса. Делаю ещё большую глупость — встряхиваю головой, будто это поможет вернуть мозги на место. Он чуть дёргается. Наверное, думает, что я полный псих.

— Можно, конечно, — выпаливаю я, поправляя кудри и пытаясь придать лицу хоть сколько-нибудь адекватное выражение. — Вы хотите взять себе кота?

Замечаю, как дрогнули его бледные губы. На верхней белеет едва заметный шрам.

— На самом деле, — он сглатывает и несколько раз моргает. — Я не смогу забрать. Хотел бы просто… Просто посмотреть. Если так можно.

Он говорит это так, словно просит разрешения на что-то неприличное. Словно сама мысль о том, что ему можно просто прийти посмотреть на котов, кажется ему крамольной. Невольно смотрю на его пальцы, которые сжимают пустоту, пока он ждёт ответа. Узкие, длинные, как у пианиста или хирурга.

— Можно, — я киваю, снова рискованно заглядывая ему в глаза. — Только у нас правило…

— Я видел, — он кивает, и лицо его мрачнеет. — У меня, к сожалению, ни денег, ни корма, — незнакомец медленно разворачивается. — Тогда я пойду, извините.

— Стойте!

Опять слетает с губ быстрее, чем я успеваю подумать. Он снова вздрагивает. Я ж его так до инфаркта доведу, честное слово. Ну а чего он вечно разворачивается, будто я злая собака, что его покусает? Выгляжу я сейчас точно как хомяк моей сестры после забега в своём скрипучем колесе — уставший, дезориентированный и глупый.

Тётя строга к посетителям, которые просто хотят погладить пушистых. Такие забредают редко, конечно. Да в целом к котам не так часто приходят, потому я и нарисовал эти листовки. Ввела правило, что для допуска к котам без намерений забрать одного из них нужно дать хотя бы десять рублей на пачку влажного корма или принести его самому.

Но я всем нутром чувствую, что пожалею, отпустив его.

— Проходите за мной. Только дверь закрою.

Он медлит, всё ещё глядя на меня с недоверием. Потом губы чуть дёргаются, и он кивает.

— Спасибо, — говорит он почти шёпотом.

Я отступаю в сторону, пропуская его внутрь. От него пахнет табаком. Я хоть и не курю, но этот запах обожаю. Дед вечно забирал меня из школы на своей «копейке», пропахшей сигаретным дымом насквозь, — для меня этот запах почти родной, успокаивающий.

Начинаю краснеть, когда не могу с первого раза попасть ключом в замочную скважину. Рука дрожит, как у первоклассника перед доской. Вениамин, соберись, не позорься. Наконец замок поддаётся с тихим щелчком, и я поворачиваюсь к нему.

К мужчине? К парню?

Так и не скажешь, сколько ему лет. Морщин нет, лицо молодое, но глубокие тени на нём делают его старше. Будто он пронёс на себе годы, которые не старят лицо, но гасят свет внутри.

— Нам на второй этаж, — говорю я, стараясь не смотреть ему в глаза, а то и так уже, наверное, кажусь странным. Вспоминаю про чёрное пальто. — Лучше снимите пальто, а то всё в шерсти будет.

Он медлит пару секунд, потом коротко кивает и стягивает пальто с плеч. Под ним оказывается тёмно-серый джемпер, из-под которого выглядывает белый воротник рубашки, аккуратно застёгнутой на верхнюю пуговицу. Протягивает мне пальто, и я беру его с такой осторожностью, будто это что-то хрупкое. Ткань ещё хранит тепло его тела, смешанное с табачным запахом. Вешаю на крючок за прилавком — не на тот шатающийся, а на соседний, крепкий.

Выхожу из зала, указываю рукой на лестницу.

— Идите за мной.

Поднимаюсь первым. Ступени скрипят, как и трезвость моего рассудка. Так и не могу найти причину своему поведению. Почему я пустил его без корма и денег? Почему у меня дрожат руки? Почему я, как дурак, провалился в него с первой секунды?

Пожалуй, незнакомец зацепил меня своей красотой и холодностью. Он напоминает зимнюю ночь — морозную и тихую, когда воздух колет лёгкие, но ты завороженно стоишь и смотришь на танец снежинок в свете уличного фонаря. А шрам на верхней губе — как одна из этих снежинок, что осела на нём и не тает.

Хочется его нарисовать.

Оставить этот образ не только в сознании, где он уже отпечатался, кажется, надолго. Но я не уверен, что моих навыков хватит, чтобы передать его суть. Линии скул — пожалуйста. Тени под глазами — справлюсь. А вот эту тишину вокруг него, эту зимнюю неподвижность… как её отобразить на бумаге?

У двери собираюсь, вставляю ключ в скважину уже увереннее. Хватаюсь за ручку и бросаю косой взгляд на незнакомца. Привык, что люди, воодушевлённые предстоящей встречей с пушистыми, пытаются пролезть к ним быстрее меня. Но он стоит у лестницы, как статуя.

Аккуратно приоткрываю дверь, и на меня сразу же вываливается несколько котов. Орут, трутся об ноги, требуют внимания. Соскучились, охламоны. Привычное приветствие, которым я их встречаю, застревает в горле. Не могу вымолвить и слова. Прокашливаюсь, осторожно заталкиваю самых настырных обратно. Мурку, как всегда, приходится брать на руки — она упрямая, просто так с места её не сдвинуть. Она тут же вцепляется когтями в мой свитер и начинает громко мурчать.

— Заходите, — говорю я, оборачиваясь на него. Чувствую себя полным идиотом: стою в дверях, полностью облепленный котами. — Они все добрые.

Он делает шаг вперёд, и я ловлю момент, ради которого, кажется, стоило нарушить все правила. Его лицо меняется. Нет, он не улыбается, но что-то в нём разжимается. Будто в его глубину, где всё покрыто льдом, проникло солнце.

Я быстро включаю свет и захожу внутрь, перешагивая через котов, как через мины. Пару раз наступал на хвосты — каждый раз мне было больнее, чем им. Незнакомец заходит следом и тихо прикрывает за собой дверь. Смотрю на него и замечаю на лице растерянность. Он бегает глазами по помещению, по котам, по старым коробкам и явно не знает, куда себя деть.

В комнате и правда может быть непривычно с первого раза. Куча выцветших лежанок, игрушечные мыши без хвостов, лотки, миски, пачки с кормом. Выглядит как отличная декорация к спектаклю «Алиса в стране чудес» — только вместо Шляпника здесь я, а вместо Чеширского кота — Мурка с её вечно прищуренным глазом.

— Вы садитесь, — говорю я, указывая на старенькое кресло у окна. — Они сами подойдут к вам. А я пока сделаю всё, что нужно.

Незнакомец кивает и продвигается к креслу, осторожно перешагивая через многочисленные препятствия. Всё равно случайно задевает ботинком мячик, и тот катится в угол с характерным звоном. От этого дёргаюсь уже я. Он тоже замирает на секунду, бросает на меня короткий виноватый взгляд.

Наконец он опускается в кресло, и я снова застываю, разглядывая его. Чёртов музейный экспонат. Как человеку может идти предмет мебели? Тем более такой — пошарпанный, в зацепках от когтей, с вытертой до основы обивкой. Обычная рухлядь. Но стоит ему сесть, как она вдруг становится антиквариатом. Будто он своим присутствием придаёт ей достоинство.

Пара кошачьих носов сразу же принюхивается к нему, пока остальные трутся вокруг меня, ожидая ужина. Мурка приводит меня в чувства, спрыгивая с рук, не забывая впиться когтями в руку. Сейчас я даже благодарен ей за это, а то так и стоял бы как истукан.

Подхожу к полкам и достаю корм. Делаю всё медленно, растягиваю каждый этап ухода за пушистыми — насыпаю, размешиваю, проверяю воду. Боюсь остаться без дела наедине с незнакомцем. Грустно, что не взял сегодня с собой альбом. Хотя смог бы я его нарисовать по-тихому? Спросить разрешения точно бы не смог. Даже представить не могу, как к нему подступиться с такой просьбой.

«Извините, можно я вас нарисую, а то вы похожи на зимнюю ночь» — прозвучит как полный бред.

Из-за кресла показывается рыжий кот. У него ещё нет имени, подобрали его буквально пару недель назад. Почти не вылезает, ест только тогда, когда мы с тётей скрываемся за дверью. Уж не знаю, что с ним сделали, но кот явно был домашним. Молодой, ухоженный, с заживающей ранкой на лапе.

Замираю с пачкой влажного корма в руках, наблюдая, как рыжий принюхивается к щиколотке незнакомца. Боюсь пошевелиться и спугнуть. Пакетик чуть не выскальзывает из пальцев на растерзание голодающим хищникам, когда я вижу, как рыжий осторожно, чуть прихрамывая, запрыгивает к нему на колени.

— О, — вырывается у меня. — Вы ему понравились. Он вообще обычно никого к себе не подпускает.

Незнакомец поднимает на меня свои глаза, и в них плещется почти что детское удивление с тихой радостью. Это так резонирует с его бледным уставшим лицом, что я снова примерзаю к нему взглядом. Такой контраст, будто на старую чёрно-белую фотографию плеснули акварелью.

Рыжий тем временем принимает форму городской булки — поджимает лапы и устраивается на его ногах поудобнее.

Из очередного путешествия в облака меня вырывает пронзительное «мяу». Персик крайне недоволен, что пакетик влажного корма всё ещё у меня в руках, а миски с сухим уже оккупированы его товарищами. Опускаюсь на корточки, достаю пошарпанную пластиковую миску и ставлю поодаль от других. Персик у нас с характером — ему подавай кушанья исключительно в его любимом углу. Половина пачки отправляется туда, а вторая — на тарелку, которую я подношу ближе к креслу. Рыжий не реагирует и на это.

И тут я слышу тихое мурчание.

Замираю. Он мурчит. Рыжий трусишка, который две недели прятался за коробками и почти не выходил, сидит у человека на коленях и мурчит. Я перевожу взгляд на незнакомца — его лицо снова изменилось. Он смотрит на рыжего с таким выражением, будто этот звук для него равноценен глотку воды после длинной пробежки.

— Очень понравились…

Я говорю это чуть ли не беззвучно, одними губами, которые в один миг пересохли. Но даже этот шёпот доносится до него. Незнакомец поднимает голову, и я снова ловлю на его лице растерянность.

— Погладьте его, — быстро говорю я, откидываю пустую пачку в мусорку и зачем-то убираю руки за спину. — Мне кажется, он не убежит.

Он медлит ещё секунду, глядя то на меня, то на рыжего. А потом поднимает руку и осторожно, едва касаясь, проводит по рыжей шерсти от загривка до хвоста. Рыжий от удовольствия, кажется, выпускает когти — вижу, как лицо незнакомца морщится.

У меня же на лице расплывается улыбка. Становится тепло — почти жарко, — и это впервые не из-за душного помещения. Решаю открыть окно, пока я не сгорел от нахлынувших эмоций. Подхожу к раме, дёргаю за ручку, и в комнату врывается холодный сентябрьский воздух. Пахнет мокрым асфальтом и прелой листвой.

Впервые заставляю себя специально думать о чём-то грустном. Например, снова о том, что я не взял альбом. Как же обидно. Я обязательно нарисовал хотя бы рыжего. Хотя кого я обманываю — рисовать я хотел бы его. Этого незнакомца с лицом зимней ночи, у которого на коленях мурчит самый нелюдимый кот во всём приюте.

— Точно не хотите забрать? — робко интересуюсь я, подходя ближе к креслу. — Мне кажется, он вас выбрал.

Он поднимает голову, и я замечаю, как он пытается улыбнуться, но уголки губ опадают. Тоска разливается по его лицу, как разбавленная тушь по мокрой бумаге. Мне сразу становится не по себе за этот интерес.

— К сожалению, не могу, — он снова смотрит на рыжего и проводит большим пальцем ему под усами. — Это ваши магазин и приют?

— Тётины, — слишком резко отвечаю я, охваченный радостью от надежды на диалог. Тут же поджимаю губы, понимая, что ляпнул громче, чем собирался. Отвожу взгляд в сторону котов, вылизывающихся после трапезы. — Я ей просто помогаю. Нравится за ними ухаживать. Да и кому вообще могут не нравиться коты?

Мой голос так и звенит, как тот колокольчик с первого этажа. Даже мне режет слух собственная интонация. Каждая секунда без ответа вколачивает меня в стыд всё сильнее, и я уже судорожно думаю, чем бы занять руки. К счастью, к ноге подходит Копейка. Трётся об меня — или, скорее, бодает лбом, требуя внимания. Поднимаю её на руки, но за такой мелочью не спрячешь даже нос.

Она здесь чуть ли не с самого основания приюта. Нашли её котёнком у помойки — она была такой мелкой, что я невольно сразу назвал её Копейкой. Моя подруга тогда пошутила, что через год мелкий комок превратится в уверенный Рубль. Но чуда не случилось. В ней до сих пор от силы два килограмма, хотя питается она не хуже Черныша — самого плотного нашего кота.

— Мне и собаки нравятся, — наконец отвечает незнакомец, и мы с Копейкой оба смотрим на него, синхронно поворачивая голову. — Но собаки у меня точно никогда не будет.

— Почему? — выпаливаю я, чуть ли не оглушая кошку. Быстро сбавляю тон, собираю себя в руки. — Никогда не говорите «никогда». Всё может поменяться в один миг.

Он усмехается, но мне почему-то не теплее от этого. У этой усмешки горький привкус.

— Вы правы, — серые глаза снова устремляются на меня. — Мне нравятся большие собаки. Например, овчарки или сенбернары. Таким нужно пространство, а я живу в скромной однушке.

Уверен, что на щеках у меня румянец. Эти глаза затягивают меня в плотный туман каждый раз, и я теряюсь в них.

— Люблю сенбернаров, — говорю я после небольшой паузы и аккуратно опускаюсь на пуфик неподалёку от кресла. Копейка, как всегда, недовольна тем, что я сел, и слезает с рук, оставляя меня без защиты. — В детстве папа где-то откопал кассету с «Бетховеном», и я засмотрел её до дыр.

— Хорошие фильмы, — он кивает, переводя взгляд на рыжего. — Но у меня эти собаки ассоциируются с «Ночными снайперами». У них есть грустная песня, в которой…

— Сравнивают человеческую преданность с собачьей, — перебиваю зачем-то я и ловлю удивлённый взгляд, под которым жмусь в бедный пуфик, наполнитель которого и так живёт на честном слове. — Но если слушать эту песню, видя в ней не только чей-то грустный опыт, то она даже…

Какая она? Господи, я все слова забываю. Как стыдно.

— Дарит надежду, что люди тоже умеют так любить? — помогает он, поднимая на меня лицо.

— Я уверен, что могут, — смущённо говорю я.

Он снова смотрит на рыжего и усмехается, в этот раз даже без тени грусти. Теперь мои щёки точно покрылись пурпуром.

— Сколько вам лет? — спрашивает он тихо.

— Двадцать, — отвечаю я ещё тише. Собираюсь с силами и вытягиваю из себя встречный вопрос: — А вам?

— Двадцать шесть, — рыжий принимает форму бублика, и он приподнимает над ним руку, чтобы не мешать. — Наверное, в двадцать я был так же уверен в том, что люди умеют так преданно любить.

— Вы любили кого-то?

Ну всё. Я полный осёл. Еле осмелился возраст узнать, а тут моё сердце перехватывает управление над телом и спрашивает за мозг такой бестактный вопрос. Незнакомец медленно поднимает на меня взгляд с легко узнаваемой растерянностью. Я не могу отвести глаз, чувствуя, как жар добирается до кончиков пальцев — если не до каждой кудряшки на моей пустой голове.

— Наверное, — отвечает он и несколько раз моргает.

— Простите, пожалуйста, — опускаю взгляд, пальцы сцепляются в замок у меня на коленях. — Просто тема зашла, и я не подумал, что спрашиваю.

— Это даже хорошо, — говорит он спокойно, и я осторожно смотрю на него исподлобья, пытаясь спрятаться за локонами, спадающими на лицо. — Когда творить и говорить, что взбредёт в голову, если не в двадцать?

— Вам тоже двадцать! — снова повышаю голос, но он не поднимает на меня взгляд, за что я даже благодарен. Опять бы расплылся лужей на сером асфальте его глаз. — И собаку заведёте, и кота. Рыжий вас дождётся.

И давно я заделался в наставники? Что это вообще была за мотивационная речь?

— Вы не даёте котам имена? — спрашивает он, хотя я ждал, что он встанет и уйдёт после моего наскока. — Или это его прозвище?

— Даём вообще-то, просто этот с нами совсем недавно, — я обвожу взглядом комнату, хватаясь за возможность сменить тему. Натыкаюсь на пушистого серого кота и указываю на него пальцем. — Вон там Дымок. Не особо оригинально, он же серый. Рядом с ним Ветеран — потерял где-то ухо. А на полке над ними — Печорин.

— Печорин? — незнакомец переводит взгляд с кота на меня, и на лице его впервые проступает тёплая, смелая улыбка. — Почему?

— Смотрел за ним две недели, — медленно говорю я, глядя на тонкую линию его губ с каким-то трепетом. — Он к себе котов не подпускает. Да и нас с тётей тоже. Но если мы приносим новые игрушки или корм — он в первых рядах. Ластится, трётся, а как получит своё — снова в угол, как будто нас не существует.

Всё же отлипаю от его губ и перевожу взгляд в окно.

— Но нам повезло, что тут не целая армия таких Печориных. Большинство из них явно слишком хорошо знают людей, чтобы их любить. Половина-то домашними были, по ним видно.

Замолкаю, понимая, что меня опять понесло. Но незнакомец не перебивает. Сидит и смотрит на меня, внимательно слушая. Улыбка уже стёрлась с его лица, и мне от этого почему-то невероятно грустно.

— Лис, — говорит он, проведя рукой по лбу рыжего. Персик кружит у его кресла, заинтересованный в посетителе не меньше меня. — Можно назвать его так.

— Потому что рыжий?

— Это тоже, — он переводит взгляд на хвост Персика, который рассекает воздух над ручкой кресла, будто плавник акулы. — Из-за нашего разговора у меня в голове так и крутится цитата: «Мы в ответе за тех, кого приручили». И я подумал о лисе оттуда, — незнакомец смотрит на меня, на его лице играет жизнь. — Вы мне сказали, что он меня выбрал, а я… уйду.

— Так возвращайтесь, — говорю я снова очень тихо, выдавая с головой надежду на новую встречу. — Лис будет рад.

Он не отвечает. Но и не говорит «нет». Просто продолжает медленно гладить Лиса. А я сижу на своём несчастном пуфике и не дышу.

— Хорошо, — произносит он наконец. — Я постараюсь.

Я улыбаюсь как дурак. Стереть это постыдное проявление радости с лица мне не по силам, поэтому я резко встаю с пуфика и начинаю убирать игрушки с пола. Вернее, просто перебирать их — мы никогда их не трогаем, они так и валяются там, где коты оставили. Но мне нужно чем-то занять руки. Иначе я, кажется, начну ими размахивать, как ветряная мельница.

Слышу за спиной звук лап, приземляющихся на пол. Оборачиваюсь, разгибая спину, и вижу, как незнакомец поднимается. Джемпер в рыжей шерсти, но он не пытается стряхнуть её.

— Пойду, — говорит он, оглядывая напоследок комнату. — Спасибо, что позволили посидеть так, — серые глаза останавливаются на мне. — И за приятную беседу.

Дар речи пропадает. Я просто киваю, сглатывая ком в горле. Потом доходит, что без меня он отсюда не выйдет. Нащупываю в кармане ключ от главной двери, достаю, сжимаю его в пальцах, как спасательный круг. Закрываю окно, аккуратно выхожу из комнаты, и он следует за мной по той же скрипучей лестнице, осторожно прикрыв за собой дверь.

Протягиваю ему пальто и жду у двери, пока он накинет его на плечи. Ключ с неохотой проталкивается в замок. Или это я не хочу его отпускать. Мне почему-то очень нервно говорить ему дежурное «до свидания». Потому что я и правда хочу этого «свидания». До которого теперь, кажется, буду ходить к нам в магазин каждый день — с альбомом и карандашом.

— До свидания, — говорит он мне сам, выходя на улицу. Ветер тормошит его тёмные волосы. — Ещё раз спасибо.

— До свидания, — отвечаю я, но вместо радости чувствую что-то более тягучее и непонятное.

Он быстро уходит в темноту сквера перед магазином, и я провожаю его взглядом, вылавливая тень под каждым фонарём. Закрываю дверь и приваливаюсь к ней спиной. В магазине тихо, только колокольчик ещё слабо подрагивает. И тут до меня доходит: он ушёл, а я даже имени его не спросил. Незнакомец в тёмном пальто. Серый кардинал моего сознания — явился, перевернул всё вверх дном и исчез.

Сегодня у рыжего появилось имя. А у меня, кажется, — муза.