4. Трещины на холсте

— Оболдуи! — кричит тётя Рая, вваливаясь в магазин, и три пары испуганных глаз устремляются на неё. — Кушать хотите? Я притащила стратегические припасы!

— Напугала, блин, мам, — бубнит Аня, возвращаясь к коробке перед собой. — А если б тут покупатели были? Краснели бы потом за тебя.

— А ты когда мою помаду таскала, не краснела? — тётя проплывает мимо меня, оставляя за собой тёплый шлейф пирожков. — Давайте, выкладывайте последнее и дуйте на второй этаж кушать. А то помрёте раньше срока.

— Какой у нас милый рабовладелец, — тихо говорит Лерка мне на ухо. — Может, даже воды попить дадут.

— У котов займём немного, — с улыбкой шепчу я.

Сегодня я с утра радостно сместил красный ползунок на календаре в коридоре на среду. В груди поселилось приятное волнение, и даже пары не давили так сильно, как обычно. Видимо, тётя Рая это почувствовала и решила нагрузить нас с Аней работой. Аню — за тройки, меня — за иждивенчество, хотя это наглая ложь. Я вообще-то вношу посильный вклад в семейный бизнес.

Лера вызвалась помочь разобрать коробки с игрушками до вечера, зная о моих планах. Святой человек, сказал бы я. Но прекрасно понимаю, что потом с меня потребуют ответную услугу. Ещё и с процентами.

— Мамуль, — тянет Аня, поднимаясь с пола. Тётя Рая заранее смотрит на неё со всей строгостью, на какую способна, но у моей сестры на эту строгость уже иммунитет — даже не тушуется. — А можно мне пару наклеек с Ранетками? Я девчонкам обещала принести.

— А мне обещала пятёрки принести, бестолочь ты эдакая! — тётя Рая, конечно, сыплется. Голос выдаёт, что пилит она Аню чисто из принципа, самой плевать на эти оценки. — Вот получишь за сочинение что-то выше тройки, тогда и поговорим.

Аня надувает губы, смахивает с лица чёлку и топает на второй этаж. Скрипучие ступени под тяжестью её обиды издают предсмертные всхлипы. Дверь к котам хлопает, тётя вздрагивает, и на её лице проступает уже настоящее недовольство.

— Вот вы ж умные, взрослые, — переключается она на нас с Леркой, и мы оба пытаемся зарыться поглубже в плюшевых зайцев, которых выкладываем последние несколько минут. — Поговорите вы с ней! Она мне всю плешь проела своими выкрутасами. И в кого она такая?

— Ну, судя по словам мамы, в тебя, — говорю я и сразу получаю толчок в плечо. Лерка переживает, что мой длинный язык лишит её пирожков. — Ты тоже из дома сбегала по ночам и бабушкину косметику тырила.

— Тырила и что? Ну подумаешь… — тётя резко прищуривается. — Чегось? Тоже по ночам из дома сбегала?

— Тётя Рая, а пирожки с чем? — Лерка вскакивает так резво, что многочисленные цепи со значками на её одежде звякают, чуть не оглушая меня. — Я такая голодная, сейчас прямо тут помру!

— Ты мне зубья не заговаривай, — беззлобно кидает тётя. Лере она не может сказать ничего — слишком уж полюбилась ей моя подруга. — С капустой и грибочками — круглые. А вот квадратные — с мясом. Аньке не давайте! Не заслужила.

— Да я и Вене их не дам, — Лера стаскивает пакет с прилавка, показывает мне язык. — Всё сожру с Копейкой на пару. Может, хоть так вырастет.

Я не остаюсь в долгу и высовываю язык в ответ. Лерка улыбается и бежит на второй этаж, чуть не спотыкаясь на ступеньках. Выкладываю последнего ушастого на полку, встаю, отряхивая руки.

Мы и правда успели.

Петя обещал прийти ближе к семи, так что у меня есть ещё полтора часа. Всё же хорошо, что я не успел обсудить с тётей, что мы теряем клиентов, закрываясь в шесть. Раньше боялся, что заставят торчать в зале до девяти и я упущу драгоценное время с котами. А теперь появилась ещё одна причина.

Захожу в приют и снова чуть не спотыкаюсь об Аню, которая игнорирует существование кресел, стульев и прочих изобретений человечества. Опять сидит на полу, наглаживая Печорина с такой злостью, что у бедного кота натягивается морда на хвост. Видимо, кот очень голоден — мало того, что даёт себя гладить, так ещё и Ане. А её тут многие побаиваются. И я не только про котов.

Лерка сидит в кресле с пирожком в зубах. Роется в сумке, которую держит на коленях, — рядом пристроилась Копейка. Кошка очень пытается делать вид, что ей по барабану на тесто с мясной начинкой, но я вижу, как она медленно тянется чёрной лапкой, пока Лерка копается в вещах.

— Копейка! — грозно кричу я. Лерка метает на меня злой взгляд, кошка — испуганный. — Чего? Она у тебя почти пирожок стащила!

— Вока я моху её вухать, — говорит Лерка с набитым ртом, потом берёт пирожок в руку и повторяет уже по-человечески: — Только я могу её ругать! Я вообще-то её мама, а ты так. Максимум — отчим.

— А с хера ли мамы имеют право ругаться? — тихо бубнит Аня. Запала злости хватило ровно на вопрос — до того, чтобы его услышала тётя, не дотянуло. — Вот сдались ей эти оценки? И так гулять по ночам не пускает, ещё и вечно со своей учёбой. Везёт тебе, — она поворачивается ко мне. — Ты от своих предков свалил.

— А толку? — Лерка усмехается, откусывает пирожок и сразу поднимает руку с ним над собой, подальше от загребущих лап. — Они же ему всё равно мозги компостируют на регулярной основе.

Я просто вздыхаю — тут и без меня всё всем известно. К пирожкам меня пока не подпустят два голодных рта, так что решаю заняться остальными. Привычный ритуал: вода, корм, лотки. Печорин встаёт, как только слышит звук сухого корма, и Аня раскисает окончательно. Поднимается, вытягивает из сумки дневник и смотрит на него с такой тоской, что мне на секунду становится её жаль.

— Проблема воспитания в комедии «Недоросль», — произносит она таким голосом, будто зачитывает себе приговор. Переводит взгляд на нас с Леркой. — И вот что мне писать?

— У нас тут у всех с воспитанием проблемы, — с улыбкой отвечает Лерка. — Так что вообще без понятия. Я уже не помню ни фига из школьной программы.

Две пары глаз устремляются на меня, и я сразу отворачиваюсь к ящику с кормом. Смутно припоминаю Фонвизина, но мозг сейчас так плохо работает, что я наговорю на тройбан. А Анька — партизан крайне посредственный: сдаст меня с потрохами, и потом уже мои родители заставят меня перечитывать классику, чтобы я их не позорил.

— Ну Веня, — тянет Аня жалобно, и моё сердце почти сжимается от этого тона. — Пожалуйста, помоги.

— Когда тебе надо сдать сочинение? — выдыхаю я и поворачиваюсь к сестре. Её лицо мгновенно меняется с грустного на коварно-довольное. — Сегодня у меня сил нет, но завтра могу подумать.

— Да вообще к следующему понедельнику! — в голосе Ани звенит триумф. Опять я пал жертвой собственного сострадания. — Так что в выходные напишешь.

— Малявка, ты совсем уж не наглей, — Лерка загораживает от Ани пакет с пирожками, когда рука сестры тянется к нему. — За тебя Венька писать ничего не будет. Просто проверит, чего ты там нашкрябала. И вообще — у нас в выходные тусовка.

Ничего себе. Когда я позвал Леру на вечеринку к другу Жени, она плевалась, а теперь сама о ней заявляет. Наверное, хотела придумать мне алиби или позлить Аню. Но я теперь с неё не слезу. Проценты, конечно, вырастут ещё сильнее, но да ладно.

— Ну да, вы-то крутые, взрослые, а я буду дома тухнуть! — с обидой говорит Аня, топает ногой и вырывает пакет из рук Леры. — Вот вырасту и вообще дома появляться не буду.

— Ага, я тоже думала, что после восемнадцати стану взрослой и крутой, — Лерка хмыкает, подперев лицо рукой. — А стала бедной студенткой с другом не от мира сего.

— Убери свои камни с моего огорода! — подхожу к Лере. Теперь её окружают два недовольных человека и три недовольных кота. Даже Копейка смотрит не так доброжелательно, не получив пирожок. — Сама-то не лучше меня. Можешь песни Цоя мне по слогам раскладывать.

— Ничего ты не понимаешь в колбасных обрезках!

— Какие колбасные обрезки? — с набитым ртом возмущается Аня, и пара котов тут же бегут искать крошки, вылетевшие из её рта. — Вы вообще с ума сошли?

Мы с Леркой просто смеёмся, и я стаскиваю пирожок с капустой. Оставляю дамам лучшее, так что на более элитный вариант выпечки не претендую. Смотрю на часы в углу комнаты, и нога сама по себе начинает выстукивать какой-то нервный ритм.

— Идём, Анька, буду тебя от тёти спасать, — внезапно говорит Лера, видимо, уловив моё напряжение. — Пусть Веня тут один отдувается.

— Так мы всё сделали же, — Аня хмурится. — Ты о чём?

— Сейчас договоришься, — Лера поднимается с кресла, грозит ей пальцем. — Я ж найду, чем тебе руки занять. Или тёте тебя сдам, что ты Вене на уши присела.

— Поняла, — Аня сразу же подхватывает сумку. — Пойдём.

— Тётю я тоже сейчас спроважу, — шепчет мне Лера, когда Аня выходит за дверь. — Как колокольчик услышишь, в зал спускайся и жди своего загадочного парня.

— Не такой уж и загадочный, — пожимаю плечами. — Просто не у всех шило в одном месте.

— У меня не шило, — Лерка быстро обнимает меня и подлетает к двери, позвякивая значками. Целует быстро Копейку, приподнимая её с пола, и у самой двери поворачивается ко мне: — У меня там целый веник!

Дверь закрывается, проглатывая мои возмущения. Снизу доносятся приглушённые голоса, а я снова прилепляюсь взглядом к стрелке часов. Сам не знаю, почему так нервничаю. Внутри всё переворачивается при одной мысли о вечере. Наверное, я просто давно никого не рисовал. С натуры — вообще никогда, если не считать Лерку.

А ещё мне никогда не говорили так уверенно, что я художник. От одних воспоминаний о той фразе по телу до сих пор бегут колючие мурашки.

Лера говорила мне это, но из её уст это звучало не так. Звучало как попытка подбодрить, порадовать, не дать утонуть. А Петя говорил это искренне, не вкладывая в эти слова ни грамма сострадания. Мне так хочется узнать, о чём он думает, когда сравнивает нас. Чем он горел и почему погас? Но вряд ли я осмелюсь спросить. Мне и так уже позволили то, о чём я даже думать боялся.

Подхожу к пошарпанному круглому зеркалу на одной из полок. В мутном отражении — вполне осознанный человек. Кто-то даже мог бы назвать его умным. Но я-то знаю: стоит Пете переступить порог, и эта кудрявая голова снова лишится остатков рассудка. Начнёт отчебучивать то, за что потом будет мучительно стыдно.

Слышу приглушённый крик Лерки и звон колокольчика. До прихода Пети ещё час, так что позволяю себе расслабиться и выдохнуть. Всё готово к рисованию. В сумке — наточенные карандаши, в глазах — решимость, за которой прячется смущение. Щёки, правда, подозрительно розовеют. Всё больше напоминаю персик в отражении.

Подхватываю какое-то непонятное воодушевление, а следом за ним — Мурку. Начинаю кружиться с ней по комнате, проверяя, у кого лучше вестибулярный аппарат. Быстро проигрываю — кошка даже ухом не повела — и опускаюсь в кресло. Заглаживаю, в буквальном смысле слова, вину перед Муркой, которая так и не поняла моих выкрутасов, а с лица не сползает глупая улыбка.

Колокольчик звенит. Глаза расширяются, сердце ухает куда-то в пятки, и я подскакиваю с места. Несусь вниз, перепрыгивая через ступеньки, и вижу в дверях девушку. Она стоит с ребёнком на руках, оглядывает полки и смущённо улыбается, заметив меня.

— Здравствуйте! — голос у неё бархатный, обволакивающий. Будь я сейчас не на взводе — уснул бы, наверное, вместе с её ребёнком. — Вы не закрыты ещё? Я, кажется, в последнюю минуту успела.

— Добрый вечер, — мило улыбаюсь в ответ. Откладываю внутреннюю порку за забывчивость на потом. — Да всё в порядке. У нас часы работы для красоты нарисованы. А так мы порой и до ночи открыты, — подхожу к ней ближе. — Вы что-то для малышки ищете?

— Нет, для одной девочки, — её голос становится ещё ласковее. — Ей семь исполняется завтра, так что нужен подарок.

Она поправляет ребёнка на руках, и я замечаю, как аккуратно она одета: светлое пальто, шарф, завязанный небрежно, но красиво. От неё пахнет чем-то тёплым и домашним. Похожа на облако, которое обволакивает солнце, пропуская через себя лучи.

Провожу её мимо полок с игрушками, которые, по моему скромному мнению, могут понравиться девочке семи лет. Потом во мне включается что-то от тёти Раи — цепкий взгляд выхватывает серьги, кольцо на пальце, — и я рискованно веду покупательницу к полке со святой святых. Барби. Самым большим спросом пользуется русалка, хвост которой меняет цвет в тёплой воде. Глаза у девушки загораются, и я ликую.

— Отлично, дайте мне пару Барби на свой вкус.

Пару? Да тётя меня на руках носить будет. Совесть даже не давит, хотя обычно я стыжусь, когда показываю покупателям наши изыски. Чувствую себя тем самым продавцом, который очень хочет премию и втюхивает фигню подороже. Хотя я бы сам не отказался от Барби, будучи семилетней девочкой.

— Может, одну Барби и Кена? — беру русалку в руки, поворачиваюсь к девушке. Уж больно жалко мне этих пластмассовых парней — все их стороной обходят. — Или у вас девичник?

— А давайте две Барби и Кена! — девушка хихикает, и ребёнок на её руках подхватывает смех, начиная довольно кряхтеть. — Домик ей бабушка подарит, а я жильцами обеспечу.

Ну да, продать ещё и домик было бы наглостью. Или слишком большой роскошью — тут уж с какой стороны посмотреть. Вытягиваю с полки ещё одну Барби в цветочном платье, а за ней выуживаю запылившегося Кена. Настал твой день, приятель! Жаль, конечно, что под штанами вы все одинаковые — эту фишку я просёк от Ани, которая однажды устроила тотальный смотр пластмассовому населению. Но ничего, я по нарисованным глазам вижу — мужского достоинства ему не занимать.

Девушка выкладывает из кошелька несколько купюр, и я почти облизываюсь, глядя на них. Мне на деньги фиолетово, но радостно за тётю — она вечно трясётся за выручку. Надо будет её обрадовать, как приду домой. А успею ли я домой до того, как она уснёт? Интересно, до скольки сможет остаться Петя? Мне спускаться с ним на перекуры? Пропахну дымом — тётя ещё не так поймёт.

— Всё хорошо? — спрашивает девушка с лёгким волнением, и я вздрагиваю. Опять завис. На этот раз с деньгами в руках. — Не хватает?

— Нет-нет-нет, всё хорошо, — достаю из кассы две сторублёвые купюры, но она отмахивается. — Это сдача.

— Оставьте себе, — она подхватывает ребёнка поудобнее. — Вижу, что вы молодой совсем. Очень похвально, что работаете. Ещё и учитесь, наверное?

— Да, — смущённо улыбаюсь. Убираю деньги обратно и достаю из-под прилавка пакет. — Спасибо. У нас тут на втором этаже кошачий приют, так что всё пойдёт на корм пушистым.

— Тут приют? — на её лице прорезается детский восторг. — Вот это да. Тогда я ещё обязательно сюда загляну! Вам ничего не нужно? Корм или ещё что? — она смотрит на лестницу, будто ожидая, что оттуда сейчас вывалится пара котов. — У нас дома уже есть парочка, взять не смогу, но помочь всегда рада.

— А… — я аж теряюсь. Передо мной, кажется, ангел. С её светлыми волосами и глазами цвета весенней листвы — так точно. — Вы можете к ним и просто так прийти. В вашей сдаче уже на двадцать визитов хватает.

— Ой, да ладно вам, — она мечтательно вздыхает, переводит взгляд на меня. — Надо будет на празднике всем сказать, чтоб пришли, если котика захотят.

Киваю, не переставая широко улыбаться, и складываю кукол в пакет. Закидываю туда незаметно пару жвачек. Тут же в голове всплывают слова Пети: «Всё пытаетесь свести к рыночным отношениям». Они отзываются уколом, а не радостью. Я не показываю виду, но что-то внутри затихает. Может, он прав. Хотя что в этом плохого? Да ничего, кроме голосов родителей в моей голове.

— Вы далеко живёте? — смотрю на часы возле прилавка. — Могу помочь донести, а то у вас и так ребёнок на руках, и сумка.

— Да у меня коляска за дверью, не переживайте, — она поправляет шапку ребёнку, протягивает руку, и я передаю ей пакет. — Сейчас упакуемся и доберёмся по скверу до дома.

— Тогда буду рад увидеть вас снова. Спасибо за покупки и пожертвование.

— Да не за что! — говорит девушка, отдаляясь от прилавка. — Это вам спасибо, что помогли с выбором.

Звон колокольчика — и от неё в магазине остаётся лишь шлейф духов. Опираюсь руками на прилавок, продолжая смотреть на дверь с улыбкой. В груди так тепло, что хочется думать лишь о хорошем, отгоняя тревожные мысли. И всё же правду говорит сестра Леры — в России самые добрые и отзывчивые люди.

Решаю задобрить тётю ещё больше и заодно выплеснуть волнение в полезное русло. Протираю пол, напевая под нос «Сплин». С ужасом ловлю себя на том, что могу напеть и пару песен «Ранеток». Убью Аньку. Приватизирует мой компьютер и слушает своих яблочных исчадий ада. Ещё и сравнивает меня с рыжей кучерявой девочкой оттуда. Даже не хочу знать причины, но не удивлюсь, если дело не только во внешности.

Время пролетает незаметно. К семи в магазине пахнет чистотой, все игрушки лежат на своих местах и даже рассортированы по цветовой палитре на полках — от светлого к тёмному, как в коробке с карандашами. Тётя будет в восторге. Или покрутит пальцем у виска. Одно из двух. Довольно потираю руки и смотрю на часы. Не успеваю выдохнуть — раздаётся звон колокольчика. Я сразу перевожу взгляд на дверь и первым делом выхватываю синий шарф, свисающий поверх чёрного пальто.

— Здра… Привет, — поправляюсь на полуслове, и Петя качает головой. — Я привыкну, обещаю. Просто в этом пальто ты прямо очень серьёзный.

— Тогда сейчас же его сниму, — он стягивает шарф, подходит к прилавку. — Старался не опаздывать, но всё равно задержался. Пунктуальность — не про меня, извини.

— Да ладно, на пять минут всего опоздал, — с улыбкой отвечаю я и смотрю, как он высвобождается из пальто. — Как день прошёл?

— Нормально.

Ладно, зря рискнул задать вопрос. Лимит удачи закончился на той покупательнице — тут моя наглость уже не прокатила. Сжимаю губы, принимаю пальто, вешаю на крючок, а он сам проходит к лестнице и поднимается на второй этаж.

Я провожаю его взглядом, с губ невольно слетает смешок. Он же сам как кот. Как тот же Лис, которого мы подобрали пару недель назад. Близко к себе не подпускает, но потихоньку привыкает. Скоро, может, и пальто начнёт сам на крючок вешать.

Захожу следом за ним в приют. Петя снова стоит посреди комнаты, высматривая Лиса среди коробок. Я вижу перед собой его спину, и меня обдаёт жаром. Он в рубашке. Ткань, видимо, не самая дорогая — тонкая, чуть просвечивающая, — и я замечаю, как двигаются его лопатки под ней. Сердце тут же срывается в галоп.

Сначала приходит мысль, что он, возможно, надел рубашку специально для меня. Хотел выглядеть красивее? И тут же следом — вторая, ещё более дурацкая: мне что, правда нравятся рубашки? Я двадцать лет прожил без этого знания, а теперь стою и не могу отвести взгляд от чужой спины. А потом долетает третья — я хочу нарисовать его спину. Эти лопатки, этот изгиб позвоночника, мышцы. Мысль долетает не одна, а с полным ведром стыда, которое опрокидывается мне на голову.

Учитываю ошибки прошлых встреч и отвожу взгляд раньше, чем Петя оборачивается. Щёки горят, сердце и не думает успокаиваться.

— Кажется, наш Лис не воспринимает меня без кресла, — говорит Петя, и я слышу в его голосе улыбку. Не поворачиваюсь. Подхожу к сумке и начинаю в ней копаться, хотя альбом с карандашами лежит на самом верху. — Может, ты ошибся, и он просто любит это кресло. А я придаю ему какой-то шарм, и Лис не может устоять.

Это ты точно подметил.

Благо, выдержки хватает, и я не озвучиваю мысль, что крутилась у меня в голове ещё в первый вечер. Сглатываю ком, продолжая перебирать тетради и учебники.

— Ты сегодня молчаливый, — замечает Петя.

А ты вот на удивление разговорчивый!

Господи, я сейчас упаду на пол. Нет — провалюсь под него, придавлю игрушки, доведу котов до распушённых хвостов. Щёки пылают так, что об них можно обжечься. Ком в горле стоит колом, но этому я даже рад — моя выдержка на исходе, а я не хочу снова нести бред.

Замираю с тетрадью в руках. Расширившиеся глаза смотрят куда-то в сумку, но не видят ничего.

Он сказал «наш Лис».

Сразу одёргиваю себя. Да, я нашёл рыжего беспризорника, он выбрал Петю — вот и «наш». Всё логично. Это поясняет его слова. Но не поясняет мою реакцию на них.

— Веня, всё хорошо?

— Да! — выкрикиваю я, не оборачиваясь. Дымок смотрит на меня почти с презрением, распахнув глаза. — Я забыл альбом внизу! Сейчас сбегаю и вернусь!

Выбегаю из комнаты, несусь по лестнице. Ступени скрипят, как и мои нервы. Я не наговорил глупостей, а перешёл на новый уровень — теперь я их делаю. А мне ведь ему в глаза ещё сегодня смотреть. Да и вернусь я без альбома, он же в сумке.

Внизу становится легче. Чем дальше от Пети, тем свободнее дышится, но щёки всё ещё горят. Не раздумывая, выхожу на улицу и сразу хватаю ртом холодный воздух. Как из бани — в сугроб. Только сугробов в октябре не предусмотрено. Вместо них — мокрая листва, грязные лужи и серое небо. Хотя я бы сейчас не отказался зарыться в листву с головой. Идеальное укрытие для позорника.

Приваливаюсь спиной к стене магазина, закрываю глаза. Надо успокоиться, вернуться и сделать вид, что я не дурак, растерявшийся от желания нарисовать чью-то спину. Проклинаю своё богатое воображение: в голове уже нарисован образ Пети — он стоит спиной, рубашка приспущена ровно до края лопаток, смотрит на меня через плечо из-под ресниц, в комнате полумрак, и я рисую его, отплачивая испорченным зрением за такой прекрасный вид.

Прекрасный?

Слышу звон колокольчика и вздрагиваю. Моё лицо, наверное, такого же цвета, как кирпичная стена, к которой я прижимаюсь, но вряд ли я с ней полностью сливаюсь, даже в своём коричневом свитере. План с побегом в листву кажется всё более заманчивым. Буду как Ёжик: вылезу потом с листьями на иголках, в которые превратятся мои волосы от сырости.

— Веня?

— Ты похож на Бараша.

Зачем. Зачем я это сказал.

Нет, я сейчас правда нырну в листву. Прямо с головой, как отец учил в детстве. Мне страшно поворачиваться к Пете, который притих. Не удивлюсь, если услышу звон колокольчика, а потом он выйдет из магазина в пальто, покрутив на прощание пальцем у виска.

Но вместо этого раздаётся громкий смех. Я резко поворачиваюсь. Петя стоит в дверях, прижимая руку к животу, и хохочет — сгибается от смеха, плечи трясутся. Меня разрывает между шоком и желанием залиться таким же смехом, даже истерическим. Пока что побеждает шок, и я стою с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом.

— Почему я Бараш? — спрашивает Петя, разгибаясь. Смахивает слезинку с уголка глаза и смотрит на меня с улыбкой. — Как ты вообще пришёл к этой мысли?

— Я… — зависаю похлеще компьютера. Процессор загружен на сто процентов, ни одной свободной ячейки памяти.

— Пойдём внутрь? — он так и смотрит мне в глаза, что нисколько не способствует моей умственной деятельности. — А то на улице не май месяц.

Киваю с тем же приоткрытым ртом. Хотя бы вспомнил как моргать — и на том спасибо. Петя придерживает мне дверь, и я захожу в магазин, пробегаю на второй этаж и опускаюсь на пуфик. В голове пустота, которая спасает меня от новой волны стыда. Хотя там уже полноценное цунами.

Петя заходит следом, садится в кресло напротив. Я не поднимаю голову, складываю руки в замок — всем видом даю понять, что осознаю свою глупость. Молю Лиса показаться быстрее, чтобы взгляд Пети, который я чувствую кожей, переместился с меня на кого-то более достойного.

— Так почему ты так сказал? — спрашивает Петя с той же улыбкой в голосе. — Почему я Бараш — догадываюсь, но никак не могу понять, почему ты это выпалил.

— Вчера просто шёл со знакомым на рынок, — вздыхаю, принимая свою участь. Петя оказался крайне любопытным. — Увидел по пути наклейку со Смешариками. Друг очень похож на Кроша, я — на Ёжика, — поднимаю глаза, хоть и пытаюсь спрятать их за волосами. — Вышел на улицу, увидел кучу листьев, вспомнил ежей… а ты просто похож на Бараша.

На его лице расплывается такая тёплая улыбка, что мне становится не по себе. За ту неделю после первой встречи я успел составить его портрет — не только лица и тела, но и души. В моей голове был образ таинственного незнакомца, который давно забыл, как радоваться жизни. А тут передо мной обычный парень — смотрит, чуть наклонив голову, а в глазах тихая радость. Я и правда верю, что ему нравится слушать мой бред, — не вижу в его взгляде ни тени осуждения, ни насмешки.

— Интересная логическая цепочка, — он отводит взгляд в угол комнаты. Я повторяю за ним и вижу Лиса, выползающего из импровизированного домика, который я соорудил из коробки. — А почему ты так сбежал? Вряд ли ты альбом на улице оставил.

Не люблю врать.
Не умею врать.
Не хочу врать.

— Перенервничал, — почти честно отвечаю я. Просто недоговариваю одну деталь. Или там уже целый механизм недоговорок. — Рисовал с натуры только подругу. Даже не знаю, как подступиться. И не уверен, что справлюсь.

— Зря, — без промедлений говорит он. Лис уже без лишних принюхиваний прыгает на его колени и бодает лбом его руку, от чего на лице Пети становится ещё солнечнее. — Ты даже по памяти меня хорошо нарисовал. Хотя я явно не такой красивый, каким ты хотел меня показать, — он гладит Лиса, а я снова рассматриваю его пальцы. — Так что не нервничай, хоть этот совет и не помогает никогда. Мы никуда не торопимся. У тебя будет много попыток.

— Листов в альбоме осталось не так много, — отвечаю, продолжая следить за его рукой, как кот за солнечным зайчиком. — Да и карандаши имеют свойство стачиваться.

— И что же, ты не сможешь купить себе новые? — он поднимает на меня взгляд. Смотрит так, что я снова чувствую, как стук сердца кочует выше, подбираясь к горлу. — Если что, помогу. Листы с карандашами уж смогу себе позволить.

— Не надо, пожалуйста…

Это «пожалуйста» исходит откуда-то изнутри, и оно совсем не про карандаши с альбомом. Я боюсь обрести надежду. Боюсь поверить в себя. Боюсь, что испытываю что-то слишком стыдное — к этим вечерам, к его образу в моей голове. Образ, конечно, уже трещит по швам, но вместо облезлой краски я вижу свет. А за слоем мрамора, которым порой отливает его кожа, — что-то живое, светлое и тёплое.

Я не хочу стать мотыльком. Боюсь сгореть.

— Прости, — говорит он, и на его лицо падает тень. Тепло сменяется холодом. — Если не готов рисовать, то я не настаиваю. Посижу с Лисом и уйду.

У него резко меняется даже голос. Будто я задел его за живое — неосознанно нащупал рычаг и захлопнул дверь в ту часть его настоящего, которую он мне показал. Не мог же он так погаснуть из-за того, что я не готов принять его помощь?

— Я сказал что-то не так? — спрашиваю, решая не теряться в догадках. — Ты стал похож на свой шарф.

И опять я несу бред, хотя на душе кошки скребутся. Петя снова улыбается, на этот раз уже краешками губ, что более привычно, но почему-то горько.

— На мой шарф?

— С виду он тёплый, — смущённо говорю я, отводя взгляд в окно. — Но цвет такой мрачный. Грозовой оттенок...

— Нет, ты ничего не сказал, — он качает головой. — Просто не хочу перегибать и лезть туда, куда не стоит. Так что не настаиваю ни на чём.

Он больше не смотрит на меня, не гладит Лиса — просто держит ладонь на его загривке. Я вижу, как в его глазах затухает свет, и Петя снова становится тем самым незнакомцем с нашей первой встречи.

Зимняя ночь. Морозная и тихая.

— Я просто боюсь, — говорю я, поднимаясь с пуфика. Иду к сумке. — Родители пережили кризис, остались без денег. Еле встали на ноги и отдали мне всё, что могли, — дрожащей рукой достаю альбом с карандашами, замираю, прижимая их к груди. — Я с детства любил рисовать. Читать. Мечтать о чём-то своём днями напролёт. Сначала они были не против, но потом начали постоянно говорить, что искусством себя не прокормишь, — выдыхаю и наконец поворачиваюсь, встречая заинтересованный взгляд. — Мои рисунки порой выкидывали. Иногда использовали в качестве розжига. Запрещали рисовать, отбирали альбомы, проверяли сумки.

Становится больно. Я стараюсь игнорировать это чувство — тупое, давящее на грудную клетку изнутри, — и возвращаюсь на пуфик. Кладу руки на альбом, рассматриваю обложку. Петя молчит. Наверное, почувствовал по интонации, что мне есть что ещё сказать.

— Я не злюсь на них. Правда. Понимаю причину их волнения, хоть и не согласен с такими радикальными методами. Просто я сам начал верить в каждое их слово с годами, — поднимаю на него глаза и вижу на лице сострадание. Ну нет. Этого мне точно не надо. — Я от них уехал, так что появилась возможность рисовать. Сейчас всё хорошо.

Стараюсь улыбнуться, но уверен, что попытка провальная. В моих глазах, наверное, отображается совсем не то, что я пытаюсь показать. Петя вздыхает, опускает взгляд и проводит рукой по боку Лиса — тот развалился на его коленях и мурчит, не подозревая о тяжести нашего разговора.

— А ты бы сам что выбрал? — говорит Петя тихо. Я наклоняю голову, хмурясь. — Быть бедным художником с горящими глазами или офисным работником, у которого есть деньги на жизнь, которая ему не интересна?

— Первое, — без раздумий отвечаю я, и на лице Пети снова проступает слабая улыбка. — Мне пофиг на деньги. Но родители говорят, что я просто молодой и глупый.

Петя ничего не отвечает, и приют снова повисает в тишине. Даже коты привычно не шебуршат по углам. На языке вертится вопрос. Решаю рискнуть.

— Ты выбрал второе?

Рука Пети замирает на боку Лиса. Я чувствую, как мою спину обдаёт жаром. Лопатки горят — будто я только что потерял крылья, задав этот вопрос.

— Нет, — отвечает он, и я выдыхаю. — За меня выбрали. Хотя глупо винить других, — Петя поднимает на меня взгляд. — По итогу решение принял я сам, так что…

Он прерывается. Взгляд становится расфокусированным — будто он не знает, как закончить мысль даже у себя в голове. Я решаю открыть альбом, чтобы ему не пришлось продолжать. Не хочу причинять боль, окуная его в тёмные воспоминания. Даже если сгорю от любопытства. Даже если хочу узнать о нём всё.

Рука с карандашом замирает над листом бумаги. Я смотрю на Петю — и не знаю, с чего начать. Он сидит в кресле, Лис лежит у него на коленях, и вся композиция просится на бумагу. Но я медлю, потому что одно дело — рисовать по памяти, когда никто не видит, и совсем другое — когда он здесь.

— Ты не мог бы… — начинаю я и тут же замолкаю. Щёки снова предательски теплеют.

— Что? — он пару раз моргает, приходя в себя.

— Отвернуться, — говорю я тише. — Мне так будет легче.

Петя кивает и переводит взгляд на рыжего. Так легче. Когда он не смотрит, меня не душит страх быть пойманным. А мне почему-то до сих пор стыдно — хотя он сам предложил его рисовать. Но я всё равно чувствую себя так, будто подглядываю в замочную скважину и вижу то, что мне не предназначалось.

Первый штрих — линия плеча.
Ткань рубашки мягко обтекает его, и я стараюсь передать это. Тяжесть, движение, то, как рубашка собирается складками у воротника. Как она касается его кожи.

Второй штрих — изгиб шеи.
Он чуть наклонён вперёд, к Лису, и в этом наклоне столько осторожности, что у меня самого замирает дыхание. Карандаш ведёт линию вниз — туда, где под бледной кожей проступает кадык. Между ключицами — тень, глубокая ямка, в которую падает свет от лампы.

Третий штрих — скулы.
Я уже рисовал их десятки раз, но сейчас они другие. Не такие резкие, как в первый вечер, а смягчённые. То ли этим светом, то ли нашим разговором, то ли тем, что он больше не незнакомец.

В любом случае стоит поменять лампочку.

— Я раньше преподавал в школе литературу, — говорит Петя, не поднимая головы, и я замираю. Веду себя с ним как с шуганным котом: боюсь пошевелиться, боюсь спугнуть. — Горел всем этим, пока жизнь не решила затушить этот пожар.

Хочу спросить, чьими руками жизнь сделала это, но понимаю, что Петя сам даёт мне ровно столько информации о себе, сколько готов. Он точно не глупый, так что заметит, как я напряжён.

— И вот, я остался без этого. В той серости, о которой тебе говорил.

— А ты бы хотел из неё выйти? — выпаливаю я, вдавливая карандаш в бумагу. — Всегда можно снова разжечь хотя бы небольшой костёр.

Петя поднимает глаза. И столько тоски в этом взгляде — хоть и с лёгкой улыбкой на губах, — что у меня холодеет внутри. Передо мной и правда человек, который когда-то был как я. Может, так же глупо сыпал сравнениями — только не с красками, а с персонажами книг. Казался людям странным. А теперь напоминает старинную картину, которую вот-вот признают непригодной даже для реставрации. Каждая его улыбка — как трещина на высохшем холсте. Показывает, как течёт время, забирая с собой что-то прекрасное.

— Не могу.

И этот ответ бьёт больнее, чем «не хочу».

— Но я рад, что нашёл кого-то, кто меня понимает, — продолжает Петя, и улыбка становится теплее. — Для большинства людей мой страх — глупость. Преподавай, читай, пиши книги, если тебе так хочется. Подумаешь, проблема, — он опускает голову, проводит пальцем между ушей Лиса. — А ещё я рад, что ты понимаешь меня не до конца.

— Тебе нравилось преподавать?

— Пожалуй, даже более чем. Это стало продолжением моей любви к литературе. Детям, конечно, часто было плевать на то, что я говорю, но…

Он снова зависает на полуслове. Рука замирает на загривке Лиса, только грудь вздымается от тяжёлого дыхания. А у меня в голове впервые за вечер не вопрос, а решение. Возможно, безумно глупое. Возможно, слишком смелое. Но если я смогу протянуть ему хотя бы тонкую нить — ту, по которой он, может быть, выкарабкается со своего дна, — я хочу попробовать.

— Не хочешь попробовать стать репетитором? — сердце пропускает удар. Петя хмурится от непонимания, переводит взгляд на меня. — У моей сестры проблемы с литературой. Вот сочинение по «Недорослю» задали, — я усмехаюсь. — Она сама тот ещё недоросль, конечно. Всё на меня пытается его спихнуть. Не лучший ученик, но в ней порой просыпается интерес. Да и уважение к старшим тётя ей привила.

В моём взгляде столько надежды и мольбы, что Петя теряется ещё сильнее. Я веду себя не лучше Ани с её щенячьими глазами, когда она просит сделать за неё домашку. Но я готов пойти на что угодно, лишь бы он согласился. В его глазах что-то загорается — короткая вспышка, — и я улавливаю её, обжигаясь.

Петя опускает взгляд. А я переворачиваю страницу с незаконченным рисунком. Я успел нарисовать его лицо, плечи, волосы. Но сейчас хочу другое. Кажется, я увидел то, что он сам в себе не замечает.

Мне больше не нужно на него смотреть. Я просто надеюсь, что моих скромных навыков хватит, чтобы воплотить на бумаге то, что я чувствую. Карандаш движется сам — оставляет полосы на листе, и в каждой из них моя робкая надежда. Чувствую на себе взгляд Пети и ещё нескольких пар кошачьих глаз, но не отрываюсь. Боюсь потерять то, что смог нащупать. А от этого, кажется, зависит жизнь человека напротив. Судя по волнению в моей груди — моя тоже.

Когда заканчиваю, варварски вырываю лист, на котором рисовал до этого. Встаю с пуфика, подхожу к Пете и держу перед ним два рисунка.

На первом — он до моего предложения. Штрихи грубые, тени почти чёрные, плечи ссутулены, тело напряжено, будто он держит невидимый груз. Почти тот самый незнакомец из первой встречи.

На втором — мягкие линии. Плечи расправлены, хотя я не менял его позу. Взгляд — открытый, почти распахнутый. Та же рубашка, те же скулы, но это другой человек.

— Вот, — говорю я тихо. — Первый — каким ты себя видишь. Второй — каким вижу тебя я.

Петя убирает руку с шерсти Лиса. Кот спрыгивает с колен, а Петя тянется к вырванному листу. Забирает оба рисунка — осторожно, будто я нанёс на них свою надежду и одно неловкое движение может её стряхнуть. Мне кажется, что я стою перед ним обнажённый. Хотя, наверное, ситуация ещё более голая: я раскрыл ему душу, пытаясь залезть в его. Но мне плевать. Лишь бы он увидел.

Он долго смотрит на второй рисунок. Проводит пальцем по линии плеча.

— Прости, я правда не могу.

Голос тихий, почти шёпот. Будто он понимает, как сильно я хочу ему помочь, и от этого ему ещё тяжелее.

Тяжелее и мне. На душу падает груз, под которым я сгибаюсь. Наивно было полагать, что человек, пропитанный болью, так легко избавится от неё из-за моих кривых попыток его изобразить. Из-за пары рисунков и глупой надежды.

И почему так больно?