ПРЛ — Прости, Ром, люблю

Сегодня праздник.

У моей серёжки, которую я не мог выгулять последние полгода. У косметики, пылившейся в глубинах шкафа ещё дольше. У блядских — во всех смыслах слова — вещей, которые я вижу в зеркале. Кожаные штаны, майка, поверх которой сетка, будто стянутая с какой-то проститутки или с рыбака. Я в любом случае отвалил за неё полтора косаря в очередном приступе шопоголизма, так что не напялить её сегодня — тупость высшего разряда.

— Ну какой же ты охуенный, — рука Ромы ложится на мою талию, и я вижу в зеркале его довольное лицо рядом со своим. — Просто секс. Я в шаге от того, чтобы самому себе на глаза что-то намазать.

Нет, охуенный здесь ты — особенно когда смотришь на меня с таким желанием, что у меня внутри всё плывёт, косится и разрывается.

— Так намажь. Сам же сказал, что там всем насрать на внешний вид.

— А чего тогда ты напялил этот напульсник, а? — почти мурчит он, и я уже не хочу никуда идти. — Там всем насрать вообще на всё, абсолютно.

И до чего же он внимательный. Хочется врезать ему за это замечание или расплыться лужей — сам не понимаю.

Смотрю на руку с тем самым «напульсником» — на самом деле это просто обмотанный вокруг запястья кусок ткани — и задумываюсь. Привык прятать шрамы. На одной руке, где порезы были глубокими, продольными, смог набить рукав — закрыть эти позорные следы слабости. На вторую пока нет бабок. А я терпеть не могу, когда люди видят шрамы. Они ещё, сука, и спрашивают порой, почему я это сделал. Особенно девушки, которые хотят подкатить или показаться чуткими, эмпатичными, милыми, хуйзнаеткакими.

— Ладно.

И он сам тянется к моей руке, убирая ладонь с талии. Снимает это недоразумение и сразу же целует мою шею, от чего у меня дёргается член. А когда он прикусывает мочку уха, я почти падаю на колени — то ли от того, как подкашиваются ноги, то ли от желания отсосать ему второй раз за день. Но Рома быстро отходит, скидывая повязку на кровать, и плюхается в облюбованное им за последние месяцы кресло.

Кладёт ногу на ногу, достаёт телефон и со скучающим видом принимается что-то в нём листать. Я ловлю себя на том, что снова пялюсь на него. На эти дурацкие светлые пряди, на острые колени, торчащие из-под подвёрнутых джинсов, на то, как он беззвучно шевелит губами, читая сообщения. И эти его браслеты на запястье — кожаные, с какими-то бусинами, — он их крутит, когда залипает в телефон. Крутит и сейчас. Большим и указательным. Раз, два. Раз, два.

Сука.

Мне хочется подойти, выбить телефон у него из рук, залезть к нему на колени и целовать до тех пор, пока он не перестанет смотреть куда угодно, кроме меня. Но вместо этого я отворачиваюсь к зеркалу.

— Лилу написала, что они на месте, так что можешь таксу вызывать, когда будешь готов.

Осматриваю себя в зеркале по сотому кругу. Хочу выделиться, но едва ли смогу на кинки-пати, где будет толпа фриков. Судя по рассказам организатора, там в принципе невозможно кого-то удивить. И хотя я влился в беседу невероятно быстро и легко, тревога всё равно бьёт молотком по башке и отдаёт в груди. Успел скорешиться с парой девушек и парней благодаря своей способности молниеносно вливаться в любой коллектив, впитывая в себя всё пространство, но не уверен, что моя уверенность не вылетит в зеро, когда откроется дверь в этот дом греха.

До сих пор поражён, как Рома вообще отрыл этих людей и такую тусовку. У нас хоть и мегаполис, но ощущается как разросшаяся деревня. Везде угрюмые рожи, гопота и серость. Помню взгляды одногруппников, полные омерзения, когда я напялил длинную серьгу в универ. И даже девчонки, которые вроде как более лояльны к самовыражению, фыркнули, когда я покрасил прядь в красный. И в этой дыре подобная тусовка кажется чем-то нереальным. Выделяется, как эта самая алая прядь в моих угольных волосах — единственный цвет, в который я смог покраситься, чтобы меня не заплевали.

— Где ты вообще их нашёл? — поворачиваюсь к Роме. — Я до сих пор не понимаю, как они смогли собрать столько народу.

— Это уже далеко не первая тусовка, так что набрали, — он жмёт плечами, не отрываясь от телефона. — В Тиндере нашёл девчонку, написал ей. Видимо, я прошёл какой-то отбор, потому что после свиданки она позвала меня с ними.

— В Тиндере?

Стараюсь не выдавать, какое отвращение чувствую. Конечно, он, сука, так там и сидит. А ещё в Pure, Badoo и прочем кале. Как же заебало.

— Ага, — абсолютно беззаботно отвечает Рома. — Порой хочется и с девками потусить.

Уёбок.

Или я долбаёб — так сразу и не разберёшь. Сам не понимаю, кого ненавижу больше. Уже полгода пляшу на этих граблях, и на моём лбу ни одного живого места. Свободные отношения — это приговор. Ебучий приговор, который я подписал, виляя хвостом, лишь бы Рома не ушёл. Потому что я, кажется, сдохну, если он уйдёт. Поэтому выбираю жить болью, подпитываемой каждым напоминанием о том, что я лишь один из кучи людей.

Кучи людей, с кем он тусуется, когда скучно. Кучи людей, кому можно присунуть. Кучи людей, у которых он может переночевать, когда в общаге становится слишком тошно. Кучи людей, кто знает о его мечте стать блядским инженером-ракетостроителем. Они же все знают, что он может вскочить посреди ночи, чтобы набросать что-то из идей на клочке бумаги? И у всех ли есть такое же кресло, в котором он сидит, каждый раз закидывая ногу на ногу? Дважды качает ей. Каждый раз дважды.

Всё это так бьёт по мне, что я готов начать выть.

Полгода назад я шёл на первое свидание — хотел убить вечер, но убил себя. С первого же диалога Рома проник в каждый мой орган: заставил сердце биться как под мефом, желудок скручиваться в узел, лёгкие сдавливаться от нехватки кислорода.

Мы сидели на диком пляже, который опустел из-за наступившей ночи и начавшейся грозы. Разговор шёл так, будто мы знакомы всю жизнь. Я слушал его с открытым ртом, охуевая от его амбиций, мечт, от жизни, которая в нём чувствуется — в отличие от меня. Потом он меня поцеловал. Мы дурачились, брызгались холодной водой, я потерял равновесие и приложился о, кажется, единственный камень на пляже. И шутка о том, что я ударился башкой и ебанулся, с каждым разом звучит всё меньше как шутка.

Второе свидание кончилось сексом, а третьего не было. Он почти переехал ко мне, изредка вспоминая про общагу. Было начало июня, и мы просто сидели на кровати, готовились к экзаменам, постоянно сосались и трахались.

Нет, мы ещё говорили. Часами говорили обо всём и ни о чём одновременно. Обсуждали нашу жизнь, порой уходя в темы, от которых хотелось рыдать.

Одной ночью мы просто лежали на полу. Из колонок играл плейлист, который я собирал по кускам вместе с собой, когда отходил от прошлого уебана. Рома переплёл наши пальцы и с бесконечной тоской говорил о том, как хочет написать одному зарубежному инженеру, которым восхищается. Уже утром я отполировал его криво написанное на немецком письмо, вспомнив всё, что вдалбливал в меня репетитор ещё в школьные времена. Я прекрасно знал, что никто не ответит, но хотел сделать хоть что-то, чтобы он просто улыбнулся.

После последнего экзамена мы пошли в «Додо» в два часа ночи. Взяли пиццу с ананасами — никогда не понимал её прикола, но Рома её любит. Сидели на лавке в парке, смотрели на звёзды, и он сказал, что безумно боится смерти. Боится бесконечной пустоты и «чёрного экрана без титров». И я почти сам почувствовал этот страх, забыв о том, что внутри меня самого ебучая чёрная дыра, которая не затягивается. Просто забыл о ней, пока был рядом с ним. Фатальная, сука, ошибка.

Сколько признаний в любви я проглотил, когда мы обнимались, лёжа после секса на кровати. Мылись в одной ванной. Целовались до искусанных в кровь губ после пары сигарет на балконе. Каждое оседало во мне, и я начал сходить с ума. Держал себя в руках, чтобы не задать вопрос, вызывающий зуд под кожей.

Всё изменилось одним утром, когда мне показалось, что он охладел. Не поцеловал меня с утра, не провёл рукой по голой спине, когда перелезал через меня к своему любимому креслу. Те три часа, что он работал за ноутом, казались мне адом. Я сидел как на иголках, чувствуя, как каждая впивается в меня, забирается под кожу, цепляется за кости, лопая по пути вены и нервы. Истекал кровью, пока он качал ногой. Дважды.

И этот ебучий диалог, высеченный на сердце, когда он наконец потянулся, обозначая окончание работы.

— Ром… мы же пара?

Хотелось врезать себе за то, как жалко звучал собственный голос. Горло пересохло, стоило произнести его имя.

— Чего? — он усмехнулся. — Не-а. Мы ж обговаривали это.

— Мы нихуя не обговаривали.

— А, да? — он пожал плечами. — Ну, так это и работает. Были бы отношения — обсудили бы. А так не еби себе голову. Нам же круто вместе.

Наверное, где-то тут нормальный человек послал бы его на хуй или вежливо попрощался, потому что хотел отношений. Поговорил бы о своих желаниях, объяснил бы, что для него практически сожительство с разговорами, которые обнажают душу, — не просто «круто вместе». Но я лишь улыбнулся, скрыв разрыв аорты, судя по ощущениям. Больно было до одури. Я провёл в ванной час. Просто сидел, направив на себя струю воды из шланга. На насадку давно забили хуй — так было быстрее и удобнее.

Меня спасала мысль, что он просто ссыт. Что его прошлые отношения, которые он упоминал вскользь, оставили на нём травму. Но со временем он поймёт, что я — тот, кто ему нужен. Потому что я уверен: таких преданных жалких щенков ещё поискать. Не учёл только одного — не всем нужна псина, готовая вылизывать ноги, которыми её со временем начинают пинать.

Очередное июльское утро началось с моего непреодолимого желания залезть в его телефон. Я проснулся в четыре утра с ним под боком. Давно знал пароль — видел сто раз, как он его вводит, особо не скрываясь. В целом знал о нём уже, кажется, всё. Я долго думал о том, каким буду мудаком, если залезу в его переписки. Но по ощущениям — от его нарастающей холодности — скоро я бы стал трупом, если бы не успокоился.

Когда выбрал быть мудаком, а не трупом, схватил телефон и ушёл в соседнюю комнату. Мне даже не потребовалось долго копаться. В диалогах не было ничего интересного, а вот в избранном висело полотно, пропитанное сожалением и любовью. И если первое я ещё мог отнести к себе, то второе точно отпадало.

Так я понял, что всё то время, что мы почти жили вместе, он каждый день писал черновики сообщений с извинениями и просьбами сойтись обратно своей бывшей. То утро осталось смутными воспоминаниями. Я вернул телефон на место, вышел из квартиры и гулял до восьми по парку. Было больно до рези в зубах, тошно до спазмов в животе. Больше всего тошнило от себя — я ведь решил ждать до восьми, чтобы он проснулся и увидел, что меня нет. Было интересно, напишет ли он хотя бы что-то.

Написал. Я уже стоял у подъезда, как та же жалкая псина. Залетел в квартиру, прошёл мимо него — сонного, помятого, явно в ахуе — прямиком на кухню. Выпил рюмку водки, не поморщившись.

— Всё нормально? — сонный голос, но уже с ноткой испуга.

— Ага. С Вадимом встречусь.

Спроси у меня ещё что-то. Сука. Какой «всё нормально», когда я хлещу водку в восемь утра?

— Днём свободен?

И без того слабые ноги перестали держать меня от этого вопроса, и я почти упал на пол, но вовремя схватился за тумбу. Кивнул несколько раз — сначала медленно, с отвращением и недоверием. Потом чаще — с радостью.

Сука, как же я жалок.

— Приезжай к общаге после моего экзамена. Часа в два, ок?

— Ладно.

После этого охуенного диалога он собрался и свалил из квартиры. Я за это время не сдвинулся с места. Лишь с хлопком входной двери сполз на пол, чуть не заблевав его следом. Дальше и правда встретился в кафешке в центре с Вадимом — одногруппником, который всегда мог поднять мне настроение разговором на отвлечённые темы. Не помогло. Был у общаги за час до обозначенного времени. Изучил каждый куст, напугал пару первашей, судя по перекошенным лицам, — или это всё влияние экзаменов.

Рома подошёл к двум. Спросил, как я, — пришлось соврать. Рассказал про экзамен. Всё как обычно, но на лице у него была такая грусть, что мне стало ещё паршивее.

— Слушай, — он положил мне руку на плечо. — Я на самом деле хотел бы закончить то, что между нами. Круто потусовались, но у меня не ёкает и всё такое. Думаю, нам дальше не по пути. Я сейчас обратно в родной город поеду, вот билеты купил вчера.

Кажется, он говорил что-то ещё, но у меня стоял такой писк в ушах, что я не мог ничего расслышать. А ощущение его руки на моём плече сопровождало меня ещё несколько дней. Это единственное, что я о них помню. Хотя нет, помню ещё, как я писал ему. Бесконечно много писал, получая ответы раз в шесть часов — и то только потому, что ему было меня жалко. И с каждым днём во мне оставалось всё меньше человеческого, если поглядеть на эту переписку, которую я так и не решился удалить спустя время.

Сначала я умолял его подумать ещё раз, напоминая о том, как нам было круто вместе. Он просто извинился. Кажется, тогда я бухал со старостой. Через день послал его нахуй и заблокировал. В тот вечер позвал к себе бармена, с которым до этого не срослось. Тогда уже стало похуй — мы просто потрахались, и я прогнал его с чувством дикого отвращения к себе. Разблокировал Рому и извинился. Он сказал, что сам виноват. Хотя в чём, блять? Ещё тогда я задавал себе этот вопрос, но каждый раз писал ему дальше признания в привязанности — о признаниях в большем и речи не было — а затем полировал это самыми последними словами, пропитанными желчью.

Рома попросил больше ему не писать. А через пару дней аватарка на странице его бывшей поменялась на их общую фотку. И я правда перестал писать. По ощущениям, для этого я где-то забыл сердце и оторвал себе руки.

Я не помню то лето. Бухал, не просыхая. Трахался с теми, кто мог связать хотя бы два слова, но всё равно чувствовал себя полным мусором. Заходил на страницу Ромы каждый блядский день.

К октябрю меня отпустило. Ну как отпустило — я просто подсел на другую иглу. На парня, который прицепился ко мне как клещ. Я не испытывал к нему ничего, кроме, пожалуй, благодарности. Меня немного пригрело то, что он просто ухаживает за мной. Провожает домой, приносит таблетки, когда хуёво, подвозит по делам, дарит подарки. Мы ни разу не целовались. Он вообще никогда не говорил об отношениях, но это было так очевидно, что слова были не нужны. А я просто пользовался его добротой, которая едва затягивала дыру в груди.

Всё наебнулось в день, когда я зашёл в приложение для знакомств. В тот день я решил, что попробую эти ваши здоровые отношения. Зато не буду один. Буду спокоен. Каждое слово — ложь, и я знал это, но таким был мой белый флаг. Пролистал пару анкет перед тем, как снести к чертям все эти сраные помойки с анкетами.

И увидел его, блять.

«Ищу просто веселья, никаких отношений!»

Хотя бы один из нас учится на ошибках — он явно поменял описание из-за меня. А я вот нихуя не учусь, поэтому уже через час общался с ним с фейка. В дрожащих руках — бутылка вина из-под кровати и телефон.

Трясло так, будто меня скоро ждёт казнь на электрическом стуле. И эта переписка — моя последняя надежда её избежать. Хотя на самом деле — рубильник, который я сам и тянул.

Ближе к трём ночи я не выдержал и выложил Роме все карты. Ждал, что он меня обосрёт, заблочит, пошлёт. Он вышел из сети на полчаса — я был уверен, что не доживу до утра.

«Завтра встретимся?»

Это было не сообщение — это был первый глоток воздуха с июля. И мне было похуй, что я вдыхаю полной грудью ядовитые газы.

Встреча прошла так, будто не было этих месяцев, что он провёл в бывшей, а я — в аду. Мы зашли в «Пятёрочку» за его любимой сырной булкой, потому что он был голоден, и меня чуть не вмазало, когда он подошёл к полке с фруктами.

— Да что такое это ваше помело?

И улыбнулся, почти засмеялся. Ебучий мем, который мы повторяли в каждый поход в магазин — преимущественно ночной, когда я мог встать с кровати после секса. Пользовались летними ночами и круглосуточной «Пятёрочкой» под окнами. А он пользовался мной. Потому что я сам, блять, давал. По его лицу было видно, что я не подаю виду, как внутри меня всё превращается в фарш.

Под конец прогулки он сказал, что женился. Спустя две недели после росписи они расстались, но его бывшая поступила в тот же универ, поехав следом за ним. В его голосе не было ни капли сожаления или грусти — видимо, он наконец отпустил эти отношения, утянув за собой ещё одного человека.

Просто уёбок.

Но я готов был простить ему всё, когда он зашёл за мной в подъезд и попросил о ещё одной встрече. Сказал, что проводит до квартиры, и поцеловал между этажами, прижав к себе. Его язык скользнул между моих губ, и я потерял голову. Меня обдало жаром и унесло куда-то далеко.

Сука, я тебя так люблю.

Посреди осени наступил июль. Мы снова бесконечно много говорили и трахались. Он опять почти переехал ко мне, притащил зубную щётку, знал лучше меня, где лежит крышка от сковородки, которую он смог отмыть, в отличие от меня. Уже через неделю он напомнил, что не все люди такие тупые. Что он учится на ошибках.

— Мы в свободных отношениях.

В его голосе проступила твёрдость. Он повернулся ко мне с волнением на лице, откинув полотенце на плечо. Я же сидел на подоконнике и наблюдал за тем, как он готовит ужин, голый по пояс. Сделал очередную затяжку из электронки, сжал её в руке чуть ли не до хруста костяшек.

— Да. Меня это устраивает.

С этого момента оправданий моим поступкам нет. Я сам выбрал медленную, сладкую смерть, хотя мог оборвать все связи. Мог ещё летом попрощаться с ним. Никогда не писать с фейка. Не соглашаться на свободные отношения.

К январю почти поверил в то, что наши свободные отношения превращаются в обычные, потому что мы проводили почти всё время вместе. Я давно удалил все приложения для знакомств, а он не подавал признаков того, что сидит в них. До моего тупого вопроса о том, где он отрыл Лилу — подружку организатора кинки-пати.

И вот я снова хочу врезать ему, а потом выйти в окно.

— Ты помнишь про наш уговор? — спрашиваю с игривой ноткой в голосе, за которой беспросветное отвращение к себе.

— А? Ты про что?

— Вспоминай.

Подхожу к нему вплотную, нагибаюсь, опираясь на подлокотники. Всматриваюсь в его глаза, над которыми приподнятые от непонимания или удивления брови. Рома внезапно хмыкает, притягивает меня за подбородок, откладывает телефон и целует. Проводит языком по нижней губе, проникает в рот, но я выталкиваю его.

Сейчас ты мне слишком омерзителен.

— Я не буду ни с кем сосаться и трахаться там, помню, — говорит он с улыбкой. — Только с тобой.

И я сам целую его, прикусывая нижнюю губу. С каждой секундой, что наши языки переплетаются, мне всё меньше хочется куда-то ехать. Хватаю рукой воротник его рубашки — сука, обожаю, когда он в рубашке, — стону ему в губы. Он сам запускает ладонь в мои волосы, но быстро оттягивает меня за них.

— Пиздец ты завёлся, — он облизывает губы, и я повторяю за ним. — Надо будет почаще туда ходить, если нас ещё позовут. Нельзя в грязь лицом упасть.

Такси находится быстрее, чем я определяюсь с тем, что сейчас чувствую по отношению к Роме. И как бы я ни расплывался пятном от его поцелуев или ладони, которая незаметно накрыла мою, когда машина тронулась, — мне ебано. Больнее, чем от мысли, что он всё равно умудрялся с кем-то ходить на свидания и, скорее всего, трахаться, мне только от того, что я не могу ему ничего сказать. А если скажу — потеряю его навсегда. Он сжимает мою руку крепче, а у меня в груди ноющая боль, спасения от которой нет. Кажется, его не будет никогда.

Лилу встречает нас у ворот. Покуривает сигарету с другой девушкой — обе выглядят как почётные доминатрикс. Во второй узнаю девчонку из чата, с которой я успел сдружиться, если можно так назвать приколы, которые мы оба выкупали и кидали в чат, тегая друг друга. Но моя симпатия моментально растворяется, когда Рома обнимает их и целует в щёку. Хотя Лилу я начал четвертовать ещё после его слов о свидании, на котором они были.

— Котятки, чувствуйте себя расслабленно, — говорит она через плечо, когда мы подходим к двери, из-за которой долбит музыка. — Тут все свои, никто никого не осуждает. А если кто-то будет — сразу мне говорите. Вылетят нахуй отсюда.

Роме не надо повторять дважды, я по его походке вижу, что он в своей тарелке. А у меня внутри какой-то пиздец. Я как оголённый нерв, и меня бесит абсолютно всё: громкая музыка, яркие расслабленные люди, приглушённый свет в доме, запах цитрусовых, которые, видимо, подкидывают в импровизированные коктейли. Хочется блевать.

— Как тебе тут? Всё нормально?

Он обнимает меня, когда мы подходим к пародии на бар — островку на кухне, где стоит выпивка. Планировал заливать её в себя до одури, раз уж мы скинулись и мне так паршиво, но от ласкового голоса и этого проявления заботы меня пьянит куда больше. Наваливаюсь на Рому всем телом, а голоса за спиной становятся фоновым шумом, который мне едва слышен.

— Всё заебись.

Рома кивает, проводит рукой по спине, и я наконец правда расслабляюсь.

Вечер начинает казаться лучше с каждым глотком непонятно чего, что мне подсунула девушка, выряженная в кружевной лифчик и кожаную юбку. Милашка, как и её девушка — полная её противоположность с кучей татух, пирсой и выбритой головой.

Рома не отходит от меня ни на шаг, и я перестаю так много пить, потому что мне всё тяжелее держаться на ногах. Просто не хочется на них держаться, когда можно свалиться на него. А он спокойно обнимает меня, и от этого я будто под опиоидами — чистая эйфория. Проявления ласки на людях нам недоступны, а тут и правда всем насрать.

Как же охуенно.

— И сколько вы вместе? — спрашивает девушка, с которой мы разговорились про шибари, с милой улыбкой. — Выглядите очень мило, прям глаз радуется.

— Мы не встречаемся, — с такой же улыбкой отвечает Рома, обнимая меня крепче за талию. Хочется врезать ему. И себе следом. — Просто у нас много общего и вместе заебись. Да и в сексе предпочтения сошлись, вот и срослось.

Срослось, блять.

— О, круто! Кайф, что вам обоим комфортно, я бы так не смогла.

Сука, мне хочется уйти.

Они продолжают говорить о свечах для БДСМ — оказывается, она занимается их изготовлением, — а мне становится дурно. Понимаю, что не могу его сейчас оттолкнуть. Не хватало, чтобы он решил, что мне плохо. Чтобы до него дошло, что рядом с ним полный идиот, который умирает от каждого его слова — самого ласкового и абсолютно безразличного. Давно стало без разницы.

Когда таймер в голове оповещает, что сейчас я могу спокойно уйти, не вызывая подозрений, убираю руку Ромы со своей талии, мило улыбаюсь и прохожу в зал. Там толпа людей разных возрастов. Каждый улыбается, смеётся, кто-то сосётся на диване или в углу комнаты, часть парней уже без верха, да и девушки догоняют, расстёгивая рубашки и стягивая кофты. Пытаюсь отвлечься разговорами, но меня уносит всё дальше.

Захожу в туалет, игнорируя новую волну тошноты от приторного цветочного освежителя, опираюсь на раковину. Ледяная вода. Не помогает нихуя. В зеркале вижу какое-то ничтожество с потерянным взглядом.

— Ты же, сука, сам согласился. Так хули ноешь?

Но в отражении интеллекта тоже нет, поэтому ответа не будет.

Не знаю, сколько я стою под шум воды, унимая головокружение с тошнотой на пару. Выхожу только когда начинают настойчиво стучать, и пропускаю внутрь какую-то полуголую парочку — на парне, кроме портупеи и штанов, ничего нет. Выхожу обратно в зал, и меня сразу же подхватывает Рома, целуя с таким жаром, что я чуть не падаю на диван перед нами. Хотя если мы начнём тут трахаться, все только обрадуются, наверное.

— Куда пропал? — он проводит кончиком носа по моей щеке, и я таю. Позорно таю. — Всё в порядке?

Вопрос в этот раз злит. Он так часто спрашивает, нормально ли я себя чувствую, будто я проблемный подросток, который может сорваться на истерику в любой момент. Хотя в чём он не прав.

— Тут охуенно, — обвиваю его шею руками. — Как круто, что ты нашёл Лилу. Не место, а рай.

— Скорее ад, учитывая, какой тут пиздецовый разврат.

— Надо будет обязательно прийти ещё раз.

— Кстати, выбил нам свечу в подарок из следующей партии. Выбрал с минимальной температурой, чтобы ты не обжёгся.

Знал бы ты, сколько раз я сгорал заживо, — не пытался бы так заботиться.

Заботиться. Сука. Нахуй ты вообще обо мне заботишься, если мы просто тусим и трахаемся?

Но он же сказал, что выбил эту блядскую свечу для нас. Чтобы я не обжёгся.

— И с запахом жасмина, как ты любишь, — добавляет Рома, и я почти кончаю.

Вечер продолжается, набирает обороты. Всё больше парочек — часть из них знакомы пару часов — уходят наверх. Там комнаты, где Лилу дала волю трахаться сколько влезет, если до дома дотерпеть не вариант. Одна кровать вообще стоит прямо возле лестницы, и её видно с первого этажа. Но все ещё не настолько укурены или пьяны, чтобы завалиться прямо на неё.

— Котятки, давайте в бутылочку! — кричит Лилу, и часть людей, чей рот не занят чужим языком, почти ликует.

Я же смотрю на Рому, который стоит у холодильника, смешивая джин с тоником — мой любимый коктейль, это он тоже помнит. Приятно. Я даже не просил его ничего делать, он сам заметил, что я стою с пустым стаканом.

Люди подтягиваются в центр зала, усаживаются на ковёр, а я отхожу к креслу. Может, я и не против засосаться тут с некоторыми людьми, которых вижу в кругу, но уговор есть уговор. Мы же решили ни с кем другим не целоваться. Ладно, решил я, а Рома поддержал. Странно, что не задал никаких вопросов. Про секс я ещё смог напиздеть — типа не хочу потом ничего от него подхватить. Надеюсь, он не догадался.

Рома идёт с двумя стаканами и садится в круг. Ставит напитки перед собой, хлопает по ковру рядом, глядя на меня, и я теряюсь. В голове крутится вопрос, какого хуя он туда сел, но ноги уже сами несут меня к нему.

— Игра — не в счёт же, да? — шепчет он на ухо, прикусывая напоследок мочку.

— Ага.

Перед глазами искры. Он кладёт голову мне на плечо, и я чуть не выпиваю залпом весь стакан. В нём слишком много джина, но плевать. Я и не ждал, что он настолько хорошо знает мои вкусы, что намешает идеально.

Каждый поворот бутылки по кругу заставляет меня вжиматься в пол. Я до безумия боюсь, что горлышко укажет на Рому. Каждый раз испытываю невероятное облегчение, когда этого не происходит.

А когда происходит — внутри меня что-то начинает гнить.

Когда он целует какого-то парня — его жена хлопает в ладоши, — во мне происходит взрыв.

Благо сил во мне нихуя во всех смыслах, иначе стакан разлетелся бы на куски от того, с какой силой я его сжал. Они целуются от силы пару секунд, чем вызывают недовольство окружающих. Рома быстро возвращается на место и кладёт руку мне на плечо — хочется её скинуть или утащить его наверх и оттрахать до потери, блять, сознания.

Ещё несколько раундов, и горлышко указывает на меня. Смотрю на парня, которому посчастливилось целоваться со мной, — он даже не выглядит расстроенным. Зато выглядит очень пьяным. Рома отпускает меня, я выползаю в центр, и меня притягивают к себе с такой силой, что я успеваю только охуеть, когда язык по-хозяйски заваливается в мой рот. Парень явно переоценивает свои навыки. Уверен, он считает себя мастером поцелуев, но у меня ощущение, что мне проверяют языком гланды. Когда эта пытка заканчивается, я улыбаюсь, стараясь не выдавать отвращения. Возвращаюсь на место, и чувство только усиливается.

Рома улыбается. Ему абсолютно похуй.

Ещё через пару раундов, во время которых меня обжигает голова Ромы на плече, бутылка снова указывает на него. В этот раз ликуют все: он и та девка со свечами засасываются с такой страстью, что у половины присутствующих явно появляется желание свалить наверх. Толпа радостно вопит, хлопает в ладоши, а я смотрю на это представление с желанием сжечь этот дом к хуям. И пожар внутри ощущается так ярко, что я даже верю, будто он способен буквально спалить это здание.

В пизду.

Я встаю, вылетаю в пародию на прихожую. Пусть думает, что я последнее дерьмо, но это выше моих сил. Нахожу кое-как свою куртку, а пальцы уже сами набирают знакомый номер. Похуй, что сейчас час ночи, — я знаю, что мне ответят.

Через полчаса, когда я уже успел выйти из частного сектора, ко мне подъезжает чёрный седан. За рулём — тот самый парень, который готов ради меня по каким-то причинам разбиться в лепёшку.

— Полный пиздец, да? — спрашивает он с таким волнением в голосе и глазах, что мне хочется разрыдаться.

Я лишь киваю и прошу ехать куда угодно. Нужно привести мысли в порядок. Он сам сонный — явно спал, — но старается не подавать виду. Ничего не говорит, позволяя мне слушать музыку, которую я включаю с телефона. Всегда слушали только мою, я даже не знаю, что нравится ему. Открываю окно, свежий морозный воздух бьёт по ноздрям, но легче не становится. Кладу ноги на приборную панель, снимаю обувь, начинаю орать очередной трек ЛСП.

А он улыбается. И от этого не легче.

Спустя час, когда меня накормили макдаком, о котором никто не просил, я прошу отвезти меня обратно. Чувствую в себе силы закончить этот вечер или себя. Второе кажется всё более реальным, потому что внутри всё отчётливее формируется неебически дурное предчувствие.

— Звони, если что, хорошо? Я приеду ещё раз.

— Не уезжай. Возможно, я быстро вернусь.

Он кивает, ничего не спрашивая.

И почему я не могу тебя любить?

Выхожу из машины и плетусь в сторону входной двери, из которой уже не доносится такая громкая музыка. Куртку не снимаю. Сразу иду в зал, где вижу те же знакомые лица. Лилу беседует с каким-то парнем в одних трусах и косяком за ухом. А вот Ромы я нигде не вижу.

Сначала это даже радует — я успеваю выдохнуть, прислониться плечом к дверному косяку. Но радость быстро сменяется тянущим беспокойством. Оно поднимается откуда-то из живота, растекается по рёбрам, сдавливает горло. Я обвожу взглядом зал: диваны пусты, на ковре валяются чьи-то колготки и пустой стакан. Люди рассосались по углам, кто-то дремлет, кто-то лениво целуется.

Ромы, блять, нет.

— Ты куда уходил? — спрашивает Лилу, когда я подхожу ближе. — Тебя Рома обыскался.

Телефон-то я поставил в режим «Не беспокоить», как только вышел из дома. Улыбка сама наползает на лицо — то ли от облегчения, то ли от чего-то тёплого и больного, что шевелится в груди от слова «обыскался».

— Надо было проветриться, чтоб не блевануть. А где он?

Она улыбается, поворачивает меня аккуратно за плечи и указывает пальцем наверх. На кровати кто-то лежит, но отсюда не разглядеть. Надеюсь, что это шутка. Меня шатает, и Лилу придерживает меня за плечи сильнее, что-то спрашивает. Нихуя не слышу, просто подрываюсь по лестнице. Вижу только ноги, которые торчат из-под одеяла.

Первой меня замечает девка, занимающаяся свечами. Вылезает из-под одеяла, прикрывая грудь.

— Ой! А ты пропал, мы тебя обыскались.

Рома выглядывает следом. Облизывается.

Просто, блять, мерзость.

— О, ты вернулся, — улыбается, но уже не так расслабленно. — Хочешь с нами? Прости, что не дождались.

Смотрю на них то ли минуту, то ли час — хуй его поймёшь. Не знаю, почему мне так смешно, но сдержать истерику я не в силах. Ржу как последняя мразь, цепляясь за перила. Рома подрывается с кровати, и я резко затихаю, бросая на него явно не самый милый взгляд.

Дальше всё как в тумане. Рома что-то кричит наперебой с той девкой, но я уже выношусь из дома.

Я просто уёбок. Истеричка. Тупорылый идиот.

Я его ненавижу нахуй.

Надеюсь, он сдохнет самой мучительной смертью.

Сажусь в машину к тому парню. Как-то попадаю домой.

Он доводит меня до квартиры, просит разрешить остаться. Наверное, он пиздец как напуган тем, что я не перестаю ржать и рыдать. Но я не могу принять его заботу. Мне кажется, я вздёрнусь, если он продолжит меня любить. Потому что я им пользуюсь. Потому что я безумно хочу его полюбить в ответ, но не могу.

Он уходит, а я сижу в коридоре и смотрю на дверь. Проваливаюсь в такую тьму, в которой даже самым ебаным чертям будет страшно.

Отрезвляет лицо Ромы, которое я вижу на следующий день. Виноватое, убитое, помятое. Мы стоим у подъезда, в моих руках пакет с его вещами. Внутри меня пустота.

— Прости… Я помню, о чём мы договаривались.

— Твои вещи.

Мне похуй.

— Ты мне дорог, и я не хочу, чтобы из-за этого всё кончилось.

Нельзя ржать. Сука.

— Иди на хуй.

Я кидаю пакет на снег и разворачиваюсь. В подъезде уже не сдерживаюсь — снова ебучая истерика. Не понимаю, когда перестаю плакать и начинаю откровенно ржать.

Будет легче. Я молодец.

На следующее утро я просыпаюсь невероятно бодрым от уведомления из Pure.