14. Плохой или свободный

Каким бы хорошим художником меня не называли, я всегда буду уступать в мастерстве рисования девушкам. Смотрю на Лерку, которая, уставившись в крошечное зеркальце, пытается вывести что-то в районе глаз, и испытываю искреннее сочувствие пополам с подозрением. Она — живое воплощение слов «хаос» и «асимметрия» — сейчас пытается сделать на своём лице что-то до ужаса ровное. Это выглядит почти противоестественно. Но по опыту с тётей и сестрой знаю: говорить под руку человеку, который сосредоточен и при этом вооружён карандашом для глаз, — себе дороже. Так что просто сижу и кошусь.

Вчера она написала мне несколько очень воодушевлённых сообщений. Насколько я понял, музыка оказалась довольно посредственной, но ей приглянулся один из музыкантов. Да и Женя, кажется, вышел из категории людей, чей интеллект её смущает, — а это уже прогресс. Если они подружатся, я буду рад.

— Ну как, ровно? — Лерка поворачивается ко мне и убирает зеркало от лица. — Я устала это рисовать. Если сейчас скажешь, что где-то криво, — заставлю тебя выводить их самому по линейке.

— Ровно, — заключаю я после небольшого анализа, и Лерка кивает с довольным видом. — Только не понимаю, с чего ты вдруг решила сделать одинаковые стрелки. Ты что, отказалась от этих своих размазанных следов от туши?

— Там вчера все были с таким грязным макияжем, что я решила выделиться аккуратным, — она щёлкает зеркальцем, закрывая то ли пудру, то ли тени, — а то сливаюсь с ребятами. Да и вообще — порой прикольно поэкспериментировать. Кстати, — по улыбке вижу, что это протяжное «кстати» не сулит ничего хорошего, — не хочешь сам накраситься?

— Ага, — кручу пальцем у виска. — Чтобы тётя сказала моим родителям, что я сошёл с ума? Или чтобы меня избили в подворотне?

— Блин, ну ты скучный! Просто мрак, Веня, — Лерка подлетает со стула, и через секунду её руки уже активно что-то лепят из моих кудрей. — В тебе такой потенциал рок-звезды с твоими волосами и лицом. Ну просто Моррисон в лучшие годы.

Лерка продолжает вертеть мои кудри и лицо в руках. Я же позволяю это делать — порой на неё находит какое-то желание слепить из меня более яркую версию меня. Потому она вечно дарит мне одежду и бунтует, если я хожу в чём-то скучном. Кажется, в ней где-то внутри сидит стилист или дьявол, что вылез по мою душу.

— Веня, к телефону! — кричит Аня из-за двери. — Тащись быстрее, мне бежать пора!

Лицо Леры кривится следом за моим. Традиционный звонок выходного дня. Я надеялся не застать его — хотя бы для того, чтобы не портить настроение перед концертом. Не повезло.

— Если что, обматывай провод вокруг шеи и кряхти.

Подбадривающий совет от Лерки сопровождает мой подъём с кровати. Плетусь в коридор и закрываю за собой дверь, чтобы она в очередной раз не слышала мой позор так громко. Именно так последний год ощущается каждый диалог с родителями. Смотрю на трубку на тумбочке. Она снова кажется орудием казни. Или чем-то, что весит пару сотен килограмм, судя по тому, с каким трудом я её поднимаю.

— Да…

— Это ни в какие ворота уже! — взрывается мама. — Не звонишь, отключаешь телефон, мою родную сестру против нас с отцом настраиваешь, дома не ночуешь! Поди ещё учёбу пропускаешь. Ты на каникулах едешь к нам, это не обсуждается! Не говори потом, что надо в приюте помогать или с Лерой твоей куда-то мотаться. Будешь тут сидеть, к экзаменам готовиться и по дому помогать. У отца спина больная — ты бы хоть раз спросил, как мы! Нужна ли помощь!

Меня припечатывает к стене этим потоком слов. Идея Лерки обмотать провод вокруг шеи кажется всё более привлекательной. Мама тараторит, запинаясь, и я слышу в каждой секундной паузе — которую она делает, чтобы вдохнуть, — всю её тревогу. И это сбивает с меня раздражение. Потому что в каждом таком вдохе мне видится материнская любовь. Просто выраженная странным способом. Хотя других способов я и не знал, пока не начал жить с тётей и общаться с Лерой. Оказывается, можно иначе. Родители друга детства душили его не меньше, а потом я узнал, что бывают другие отношения — в которых ты не ошибка, не личный провал и не разочарование.

И как бы одна часть меня ни проникалась сейчас сожалением к маме, которая за меня тревожится, мне хочется запихнуть её поглубже. Запереть на замок и выкинуть ключ.

— Мне тебе нечего ответить, — говорю я, когда монолог подходит к концу. — Да, видимо, я плохой. Мне жаль, что вам так не повезло.

— Я этого не говорила!

Конечно, напрямую не говорила.
Просто прятала это в каждом вздохе и упрёке.

— Но я не поеду к вам на каникулы. Я останусь тут, у меня и правда планы.

Планов нет. Но что угодно будет лучше, чем то, что я испытал в прошлом году за неделю дома. Оказывается, люди не врали, когда говорили, что, покидая родительский дом, ты либо делаешь это навсегда, либо страдаешь. Даже Саша, который приезжал мне на замену на новогодние праздники, уезжал отсюда довольно помятый — а тётя и близко не стоит с моими родителями.

— Никто тебя и не спрашивал, — в голосе всё меньше тревоги и всё больше строгости. — Пожил вдали и решил, что взрослый? Деньги мы тебе даём, да и сам ты ещё ничего не добился, так что не выкабенивайся.

— Я…

— И на следующей неделе Рая на выходных едет к нам, так что магазин на тебе! — меня перебивают.

— Что?

— У Нины юбилей, так что Раи не будет всю субботу и часть воскресенья. Магазин на тебе! — повторяет громче, хотя мой вопрос подразумевал совсем не то, что я не расслышал. — Соберись, у тебя зачёты скоро, а ты, судя по словам Раи, витаешь где-то в облаках.

— Я помню. И мы вроде уже это обсуждали. У Лерки день рождения, у нас планы. С тётей мы договорились, что магазин в субботу я закрою пораньше, а в воскресенье не буду открывать.

Говорю это на выдохе, прекрасно понимая, что всё бессмысленно. Мои слова каждый раз огибают голову мамы, не долетая до неё. А то, что долетает, — искажается.

— Переживёшь…

— Мы сами решим, — перебиваю с непривычной твёрдостью. — Это не твоё дело. И я почему-то уверен, что тётя такого же мнения.

— Вот про это я и говорю! Ты семью друг против друга настраиваешь!

— Тогда пусть семья попробует слушать слова сына.

Не хочу вслушиваться в ответ — трубка с грохотом приземляется на своё законное место. Руки трясутся, а внутри разливается что-то среднее между гневом, облегчением, паникой и радостью. Интересно, смогу ли я когда-нибудь выбирать в такие моменты, что чувствовать? Или меня так и будет накрывать волнами, в которых я захлёбываюсь без возможности сделать вдох.

Сейчас побеждает гнев. Я влетаю в комнату. Лерка дёргается — в глазах испуг с примесью волнения.

— Одевай и крась меня как хочешь.

***
Когда моя злость говорила Лере, что я готов на любые эксперименты, я как-то упустил из виду одну важную деталь. Кроме кучи незнакомых людей, которым плевать на предрассудки, передо мной будет Женя. И сейчас, глядя на его лицо, на котором застыл совершенно искренний шок, мне становится всё больше не по себе. Он молча бегает по мне глазами, иногда переводит взгляд на Леру, будто ища у неё объяснений.

Женя и молчание — почти официальные антонимы, и от этого ещё страшнее.

Стараниями подруги на моём лице теперь красуется её фейковый пирсинг в носу, что-то тёмное вокруг глаз и кривая звезда, выведенная подводкой на левой скуле. Её она рисовала дольше всего, высунув язык от усердия. Из одежды Лера, как я и предполагал, выбрала те же джинсы, расписанные маркером, и кофту, подранную в районе ключиц. Я вообще забыл об их существовании, но на запале от моего разрешения делать всё, что душе угодно, Леру в поисках по шкафу было не остановить. Под курткой Женя полной картины не видит, но не уверен, что ему от этого легче.

— Ты чё, проспорил? — приходит, видимо, к единственному логическому объяснению Женя. — Или вы всегда стараетесь выглядеть как эти… однояйцевые?

— Просто захотелось, — жму плечами, выдыхая. Бить меня, похоже, никто пока не собирается. — Лерка сказала, тут такое нормально.

— Ага, — он чешет затылок и кивает, возвращая на лицо привычную улыбку. — Лан, погнали. Нам в подвал.

Женя машет рукой в сторону здания, потёртый фасад которого будто склеен сотней листовок, наслоившихся друг на друга. Лерка сразу двигается за ним без замешательств — давно не видел в ней такого энтузиазма. Это даже греет душу, заледеневшую после звонка мамы.

Пока мы переходим дорогу, проверяю телефон. В нём меня ждёт вторая мысль, которая греет: после этого вечера я пойду к Пете. И отдельно приятно от мысли, что я не боюсь показаться перед ним даже в таком виде. Представляю его реакцию и почти улыбаюсь. Уверен, особого удивления на его лице не будет. Он же уже привык, что я странный.

Мы спускаемся по узкой лестнице, которая ведёт на цокольный этаж. Стены заляпаны чем-то, что лучше не разглядывать, и исписаны десятком граффити — на них смотреть уже интереснее: чьи-то имена, криво выведенные баллончиком, череп с костями, надписи «Цой жив» и «Панки не сдохли». Никаких вывесок, никаких опознавательных знаков — только обшарпанная дверь, перед которой стоит парень с проколотой губой. Он осматривает нашу компанию, кивает и пожимает руку Жене, продолжая вертеть во рту зубочистку.

Даже из-за двери слышу гул, лишь напоминающий что-то музыкальное. Женя распахивает дверь, и меня будто подхватывает панический рёв гитары — в этом нет ничего мелодичного или красивого, но почему-то чувствуется душа того, кто играет. Даже не глядя на сцену, могу представить гитариста, из которого вырывается этот крик по струнам.

Внутри оказывается довольно тесно, помещение совсем небольшое. Потолок, по которому тянутся трубы, перевязанные свисающими вниз кусками какой-то ветоши и пластика. Стены из голого кирпича, местами окрашенные чёрной краской. Мы скидываем куртки в общую кучу у входа — даже не кучу, а гору, которая высится прямо на полу, подпирая стену. Надеюсь, мы найдём потом свои куртки. Во мне нет такого доверия к людям, но выбора мне не предоставляют.

Народу много и почти все выглядят как Лерка или как я сейчас. Рваные джинсы, кожаные куртки с заклёпками, цветные волосы, пирсинг на лицах. Девушка с ирокезом, выкрашенным в ядовито-розовый, пробирается к бару, задевая меня плечом. Парень в клетчатой рубашке и с тоннелями в ушах стоит у стены, закрыв глаза и качаясь в такт музыке.

В другом конце зала располагается сцена, хотя это слишком громкое слово для того, что я вижу. Деревянный настил высотой сантиметров тридцать, без ограждений и намёка на профессиональное оборудование. На ней сейчас играют четверо ребят. Барабанщик лупит по установке, басист раскачивается в такт музыке. Гитарист — худой парень в футболке с надписью «Гражданская оборона» — орёт в микрофон что-то неразборчивое, но с такой отдачей, что я верю, что он прожил каждую строчку, хотя не могу разобрать ни слова. Парень за синтезатором с выбритой головой вообще на своей волне.

— Чё пить будете? — голос Жени чудом прорезается сквозь гул, смешанный с гитарным припадком. — Тут не прям выбор есть, но пара вариков имеется.

— Веня не пьёт, а я водку!

Лерка с Женей, видимо, спелись за один день без меня и решили продолжить тем, что идут теперь спиваться. Она тянет его за рукав кофты в сторону местного бара, оставляя меня посреди толпы. Порой мне кажется, что она переоценивает мои навыки общения с людьми и координации в подобных местах.

Проталкиваюсь через людей к одной из стен и прислоняюсь к кирпичу. Изучаю взглядом толпу. Цепляюсь за знакомый ирокез, который причудливо подсвечивает красный свет стробоскопа. Разглядываю компанию из трёх пузатых мужчин в безрукавках — вместо рукавов у них татуировки.

Песня сменяется. Теперь это что-то чуть медленнее, но такое же агрессивное. Басы бьют по грудной клетке, и я будто чувствую их где-то в районе солнечного сплетения. Стараюсь выловить хотя бы одно слово из текста песни, но различаю лишь какие-то жалкие обрывки. Откидываю голову на кирпичную кладку и сдаюсь.

К моему сожалению, злость от разговора с мамой никуда не ушла. Она сидит внутри, как заноза, которую я не могу вытащить. Я думал, что после того, как бросил трубку, станет легче, — не стало. Надеялся, что музыка её заглушит, — не заглушает. Она только подпитывает эту злость, делая её громче.

— Капец тут круто, скажи! — Лерка облокачивается рядом, мотая головой в такт музыке. — Андерграунд, свобода. И водка даже не палёная, кажется. Но особо рисковать не буду.

— А вы чё думали, я вас притащу в какое-то фиговое место? — Женя встаёт перед нами, бесцеремонно распихивая локтями какую-то парочку. — Как вам музон? Лера ещё вчера слышала. А те по кайфу?

— Оригинально, — кричу в ответ, натягивая улыбку. — В этом точно что-то есть.

— Конечно! Серый ваще чёткий поц, — Женя поворачивается в сторону сцены. Роковая ошибка: диалог наполовину строился на моём чтении по губам. — Это тот, что горланит щас.

— Это ты про него вчера говорила? — кричу Лерке на ухо.

— Да! Но в целом они все крутые. Жалко, что мы на выступление их опоздали, но хотя бы часть застали. Надо было не так долго тебя насиловать.

Остаток песни Лерка с Женей стоят рядом со мной. Когда она кончается, зал взрывается криками и свистом. Проходит пара секунд, и ребята продолжают играть. Чувствую, как меня тащат за руку, и только тогда отрываюсь взглядом от сцены. Лерка пытается вытащить меня куда-то ближе к центру зала, на что я пару раз мотаю головой — во мне есть силы держать улыбку на лице, но едва ли я смогу заставить себя танцевать. Если эту тряску под музыку вообще можно так назвать. За неимением вариантов Лерка переключается на Женю, который успел разобщаться с двумя парнями недалеко от нас. Тот в отличие от меня не сопротивляется, и они быстро уходят в толпу.

Песня снова сменяется — что-то очень быстрое и злое, с хриплым речитативом вместо куплетов. Толпа орёт и оживает ещё больше. Кто-то прыгает, кто-то толкается. Женя умудряется влезть в самый центр этой свалки и что-то орёт, размахивая головой. Следующая песня разнится с предыдущими. В ней я даже различаю почти весь текст — что-то про осень, свободу и пустые квартиры, — а сама мелодия куда более медленная. Серый уже не орёт, а почти шепчет в микрофон. Но всем присутствующим, кажется, без разницы, подо что трясти головами, — они так и продолжают прыгать, толкая друг друга.

— Всё, пацаны, мы закончили, — говорит в микрофон Серый, когда песня кончается. Зал снова окутывают крик, свист и хлопки. — Мы, короче, «Обратный отсчёт». Потом будете говорить, что слушали нас ещё в этом подвале, когда мы разлетимся по стране. Это был наш первый концерт здесь — надеюсь, не последний. Спасибо, короче!

Зал снова сотрясается аплодисментами и режущим уши свистом. Я хлопаю и морщусь от громкости оваций — либо я и правда не понимаю, насколько эта группа крутая, либо во мне слишком мало алкоголя. Хотя, судя по тому, что я порой замечаю в толпе парней в капюшонах, которые то и дело обмениваются чем-то скрытно с посетителями, — может, дело не только в алкоголе. Но в это я предпочту не лезть.

— Ну чего ты, тухля? — Лерка возвращается ко мне с румянцем на щеках и блеском в глазах. Стрелки всё больше напоминают обычные разводы возле глаз. — Давай, растрясись! Не надо вечер портить из-за предков.

— Да я в таких местах вообще не особо в своей тарелке, — жму плечами, ещё раз окидывая взглядом зал. Большая часть посетителей из центра сместилась к бару. — Но я не грустный, не переживай. Просто нет особого настроения плясать и трясти головой. Да и не зря же ты мне волосы уложила.

— Нифига я тебе их не уложила, — Лерка парой движений ладони снова делает «шухер» на моей голове. — Твои волосы прекрасны тем, что выглядят ещё лучше, когда делаешь их ужасными. Чем безобразнее, тем прекраснее. Но да ладно, — она снова встаёт у стены, прикрывая глаза, — береги силы. Ты же потом к своему драгоценному.

— Ты так и будешь меня с этим подкалывать до конца дней? — стараюсь, чтобы это звучало как упрёк, но на лице сама собой проступает улыбка.

— Даже будь у тебя девушка, я бы тебя подкалывала, а тут вообще разгуляться можно. Но круто, что ты так серьёзен в своих намерениях.

— В плане? — поворачиваюсь к Лерке, которая так и стоит с закрытыми глазами.

— До конца дней тебя с этим подкалывать, — повторяет она мою фразу и поворачивается, открывая один глаз. — Чтобы первая любовь — и до конца дней. Ну, я в целом догадывалась, что ты романтик.

Лерка не ждёт ответа. Снова закрывает глаз, отворачивается и покачивает головой под тихую музыку, которая доносится из динамиков в перерыве между выступлениями.

Слова отзываются неприятно, но я понимаю, что ничего плохого она в них не вкладывала. Скорее боится, что я слишком увлекусь и расплывусь лужицей. А в случае провала — чем бы он ни являлся в плане наших отношений с Петей — именно Лерке предстоит соскабливать меня с земли, на которую я приземлюсь примерно с Луны. Да и алкоголь её раскрепощает, развязывая и без того плохо контролируемый язык.

А в каких мы вообще отношениях с Петей?
Это надо как-то обсуждать?

— Ну чё вы тут?

Мы с Леркой синхронно дёргаемся. Она открывает глаза, а я мотаю головой. Женя стоит перед нами с Серым, который разглядывает меня с интересом, но быстро переключается на Леру.

— Как выступление?

— Супер, — Лерка показывает палец вверх. — В отличие от вчерашней репетиции ты даже не налажал ни в одной песне. Хотя первые мы пропустили, так что кто знает.

Судя по подколу в первой же реплике, я вчера неправильно понял смысл её сообщений про парня с репетиции. Видимо, интерес и симпатия у Лерки к нему чисто дружеские. Или она так флиртует — я вообще никогда не наблюдал за ней в этом плане, так что не удивлюсь и такому варианту.

— Спасибо, — Серый театрально поклоняется, переводит взгляд на меня и протягивает руку. — Серёга или Серый, если что. Друг Жеки и музыкант. Пока начинающий, но это только пока. Потом буду автографы раздавать.

— Веня.

Даже моё имя — обе привычные его вариации — кажутся сейчас не очень «крутыми». Полная версия слишком официальна, короткая будто слишком детская, но всё же останавливаюсь на ней. Серый пожимает мне руку.

— А он может вам обложки к альбомам рисовать, — Лерка кладёт ладонь мне на плечо, и я снова не вижу в этом жесте поддержки. Скорее приказ не открывать рот. — Он художник крутой, так что обменяйтесь контактами.

— Капец, мне чё, ни про приют, ни про это не сказали? — Женя скрещивает руки на груди, на лице читается недовольство. — Обидно так-то, блин, я думал, мы друганы.

— Я никому про это не говорю, — дёргаю плечом, и Лерка нехотя убирает невербальную угрозу. — Да и не художник я, просто она в меня слишком верит. Порой рисую для себя, не более того. Опыта толком нет.

— Ну так наберёшься, делов-то, — Серый откидывает волосы с лица, но часть так и остаётся приклеенной к потному лбу. — Мы пока тоже опыта набираемся, всего второй раз выступаем. Даже не знаю, что можно на обложки нам пихать, у нас каждая песня на другую не похожа.

— Ну, по звучанию да, но по смыслу-то все одинаковые.

Смотрю на Лерку после этой фразы с искренним удивлением. Либо у меня беда со слухом, либо вчера ей повезло услышать слова песен на репетиции. Потому что сегодня я смог выцепить только одну сотую из озвученного, а криков и гитарного соло было больше, чем слов.

— Потому что свобода — это главное, что есть у таких лохов, как мы, — Серый кивает с довольным видом.

— А чё мы лохи-то сразу? — Женя хмурится. — Или ты про себя?

— Люди в целом мусор тот ещё, — кажется, Серый хотел плюнуть себе под ноги, но вовремя одумался. — За бабками бегают, как собаки побитые, хотя мы все сдохнем и будем лежать в одной земле. Червяки сожрут что тех, у кого пузо до крышки гроба от обжорства, что тех, кто без копейки в кармане жил.

— Ты на философа, что ли, учишься? — Лерка фыркает. — Такую тоску навёл, просто отстой.

— А это потому что я трезвый. Надо бухнуть.

— Базар!

Женя подхватывает Серого под локоть и сразу тянет в сторону бара. Лерка отрывается от стены, бросает на меня короткий взгляд, и я мотаю головой. Она кивает и идёт за ними следом, оставляя меня на растерзание мыслям.

Свобода.

Мне двадцать лет. Нормально ли не знать, чего я хочу в таком возрасте? Полагаю, что да. Но я знаю, чего хочу. И не знаю, что с этим желанием делать.

Мысли разбухают в голове и давят на черепную коробку. Ощущаю это почти физически, а спёртый воздух и гул голосов делают только хуже. Хочется уйти уже сейчас — кажется, Лерке будет и без меня весело — или напиться, но до этого опускаться не хочется. Во мне так и живёт страх унаследовать тягу к алкоголю по поводу и без. Слишком уж часто меня этим пугали.

Впиваюсь взглядом в грязный пол, который мелькает между ногами, утопая в мыслях. Почти всплываю, цепляясь за идею уйти, — как вдруг меня звонко бьёт по рукам пришедшая смс-ка от Пети. Я вижу её, когда достаю телефон.

«Сегодня не получится, прости. Позвоню завтра»

Сверлю глазами экран, а в груди растёт злость. Разбираться в причинах её появления мне сейчас не хочется так сильно, что я решаю забить на свои страхи и на последствия собственных решений. Отхожу от пригретой стены, проталкиваюсь через людей, и через несколько минут неловкого общения с барменом в моих руках оказывается водка. Ещё через минуту она уже в желудке.

На сцену взбирается новая группа, люди снова стягиваются в центр. Вижу макушку Жени в толпе — выделяется за счёт роста. Стою, облокачиваюсь на стойку, но легче не становится. Поэтому достаю последние карманные и вливаю в себя ещё рюмку.

К моменту, когда по залу разливается гитара, смешанная с синтезатором, чёрная дыра внутри меня затягивается, а голова пустеет. Становится жарко, хочется выйти на улицу без куртки, но солист новой группы начинает петь — так же истошно, но довольно мелодично, — и ноги сами несут меня к макушке Жени, которая уже не так отчётливо виднеется в толпе.

Я двигаюсь в такт музыке — сначала неуверенно, просто переступая с ноги на ногу, а потом всё смелее. Лерка замечает меня, её лицо озаряется довольной улыбкой. Она хватает меня за руки, заставляя то ли кружиться, то ли прыгать вместе с ней. Женя орёт что-то одобрительное, размахивая головой рядом с Серым.

Не уверен, что происходящее можно назвать танцем, хотя под такую музыку — которая рвёт барабанные перепонки и рассудок — танцевать будто и не нужно. Все просто двигаются, как могут, и я двигаюсь вместе со всеми. Музыка ускоряется, толпа сжимается плотнее, мне становится жарко. Слишком жарко. Лерка что-то кричит мне на ухо, но я мотаю головой — ничего не слышу. Показываю жестом, что отойду, и она кивает, продолжая прыгать и кричать уже с Женей.

Проталкиваюсь через толпу в сторону тусклой лампочки, которая обозначает вход в туалет. Хочется умыться ледяной водой или приложиться к холодной плитке. Сейчас мне даже плевать на её чистоту.

В туалете три кабинки, две из которых заняты. Одна, причём, занята сразу двумя парами ног. У одного из двух потрёпанных зеркал красится девушка, и я встаю у соседней раковины. Чуть не отшатываюсь, увидев собственное отражение, — уже и забыл, что сегодня являюсь венцом творения Лерки. Разводы вокруг глаз всё больше смещаются под них, скатываясь в заломы кожи, глаза блестят, щёки красные, звезда немного размазалась. Понимаю, что вариант с ледяной водой отпадает — не хочется портить сотворённый на моём лице хаос. Ограничиваюсь тем, что мою руки и прикладываю мокрую ладонь ко лбу, закрывая глаза.

Прихожу в себя, когда дверь в туалет открывается и я слышу знакомый голос. Открываю глаза — и они сразу же расширяются. И у меня, и у Ани. Да и у её спутника, который, судя по виду, мой ровесник. В любом случае ему явно больше восемнадцати, и он может тут находиться — в отличие от моей сестры. Меня отрезвляет моментально, а в груди поднимается дикое волнение. Парень смотрит на меня, изогнув бровь, а я прожигаю дырку в его руке, что лежит на плече Ани.

— Что ты тут делаешь? — выпаливаю я. — Как тебя вообще сюда пустили?

— Так со мной пустили, не тупи, — подаёт голос парень, пока Аня глотает ртом воздух. — А ты кто такой? Малая, — он переводит взгляд на неё, — это что за кадр?

— То есть ты знаешь, что она малая?

Сам себя не узнаю — то ли из-за алкоголя, то ли из-за ситуации. Пара выходит из кабинки и огибает нас, рассматривая с явным интересом. У меня непроизвольно сжимаются кулаки.

— Не говори ничего маме, умоляю! — наконец приходит в себя Аня, подрывается ко мне и стискивает мою ладонь своей. — Она меня убьёт и никуда больше никогда не пустит. Пожалуйста, не сдавай меня.

— Ладно, — смотрю на парня, а не на сестру. Тот так и стоит столбом, на лице — тотальный пофигизм. — Но мы сейчас же уходим домой.

— Нет! — Аня отдёргивает руку, и я перевожу взгляд на неё. — Зачем? Я у неё уже на всю ночь отпросилась.

— Сюда? Ты уверена, что тётя знает, где ты?

— А разница? — грудь Ани вздымается, глаза бегают по моему лицу. — Я же тут не одна, что со мной будет? Тут вот Дима, а ещё другие парни и девушки.

— Тебе четырнадцать! — наклоняюсь к ней, пытаясь достучаться до, кажется, пустой головы. — Ты знаешь, что в таких местах полно пьяных и не только мужиков? А ты с таким макияжем и в такой одежде... Тебе тут нельзя быть!

— А ты пьяный, я отсюда чувствую! — кричит Аня, и я отшатываюсь. Её спутник усмехается и приваливается к стене, явно наслаждаясь представлением. — И как ты меня домой поведёшь? Да от тебя мама живого места не оставит! Я тебя сдам!

Делаю глубокий вдох. Выдыхаю. Перспектива оказаться не только плохим сыном, но и племянником меня сейчас ни капли не пугает. Даже если бы передо мной не стояла Аня, мне было бы фиолетово. А учитывая, что я вижу сестру в туалете места, которое явно не предназначено для детей, — её манипуляция проходит мимо меня.

— Я бы на твоём месте думал, как будешь выворачиваться, когда я отведу тебя домой, — говорю спокойно, глядя на Аню. — Даю тебе шанс выбрать алиби. Где ты была и как я тебя нашёл. Предлагаю умыться, и мы сделаем вид, что твоя ночёвка накрылась медным тазом, а я просто встретил тебя у дома.

Аня хмурится, ноздри раздуваются вместе с грудью. Злится. Прощения мне не ждать. Надо бы добавить к послужному списку титул ужасного брата.

— Ты козёл!

Она выбегает из туалета, хлопая и без того полуживой дверью. Парень отлипает от стены, норовя выйти следом, но я сам не осознаю, как перекрываю ему путь рукой.

— Ей четырнадцать, — голос даже не похож на мой. — Что она тут делает? И что делаешь с ней ты?

— Ой, не бузи, чувак, — он закатывает глаза. — Мы просто тусим вместе, я на твою сеструху планов не имею, мне как-то по душе ровесницы. Она просто крутая девка. Давай, бывай.

Мою руку отбивают, и парень выходит из туалета, оставляя меня в ступоре. В только вспомнившей покой голове снова шум — сотня мыслей, которые под алкоголем и приличным слоем волнения превращаются в мигрень. Даю себе несколько секунд, прикладываю руку ко лбу, собираюсь и вылетаю из туалета. В уши снова врезается звук гитары. Людей будто стало ещё больше. Парень, что вышел передо мной, уже растворился в толпе. Аню тоже не видно.

Протискиваюсь сквозь людей — сначала пытаюсь аккуратно просачиваться между дёргающимися телами, но быстро начинаю откровенно толкать всех присутствующих. Аня всё же находится у входа с тем же парнем и ещё одним — с зелёными волосами, тоже на порядок старше неё. Увидев меня, она начинает копошиться в горе курток быстрее.

— Мы уходим вместе, — кричу я, подходя. — Отказы не принимаются, Аня.

— Отстань! Иди и сдавай меня, я не пойду!

Как же я был наивен, когда думал, что до шестнадцати лет с ней не будет особых проблем.

— Аня…

— Эй, она тебе вроде ясно дала понять, что с тобой не пойдёт, — встревает второй парень. — Отвали, а?

Судя по резким движениям, в этом парне с болотной тиной на голове то ли много алкоголя, то ли чего похуже. Я понимаю, что не уйду отсюда без Ани, как и она не уйдёт без меня. Драться не хочется, но с каждой секундой напряжение становится всё сильнее. Люди протискиваются мимо, толкают нас, а я так и играю в эти странные гляделки с сестрой. Она застыла, перестав рыться в куртках, но всё ещё настроена отстоять своё решение.

— Чё у вас тут творится? — чувствую ладонь на плече, вздрагиваю и поворачиваюсь. Женя бегает глазами по каждому из нас, но в итоге останавливается на мне. — Всё норм, братан?

— Это моя сестра, — быстро собираюсь, указывая на Аню. Решаю, что варианта лучше нет, и выпаливаю: — Она хочет уйти с ними, а ей четырнадцать, и её мама без понятия, где она. Я её случайно встретил. Похоже, придётся насильно тащить домой.

— А вы кто такие ваще? — Женя оглядывает по третьему кругу парней рядом с Аней, и те уже не выглядят такими спокойными. — Девчонку отпустите и идите куда хотели. Вы чё её брата в грош не ставите, это не по-пацански, мужики.

— Так она сама не хочет с ним идти, — пожимает плечами первый парень. — Её сюда никто насильно не тащил, так что давайте без херни вот этой.

— Аня, я тебе в последний раз даю шанс мирно уйти отсюда со мной, — стараюсь смотреть на неё так грозно, как могу. — Хватит упираться.

Вижу, как дрожат её губы. Второй парень закатывает глаза, машет рукой и уходит обратно в зал, оставляя нас вчетвером, если не считать посетителей, что так и ходят туда-сюда. Глаза Ани бегают по моему лицу, а её собственное всё больше кривится от страха.

— Вы чего тут? — голос Лерки узнаю сразу, но не поворачиваюсь, продолжая сверлить взглядом Аню. — Аня? Ты чего тут забыла, мелочь? Тебя ж тётя Рая прикончит.

— Не прикончит, если она пойдёт со мной, — выдыхаю, тру переносицу. С каждой секундой маска спокойствия трещит по швам всё сильнее.

— Ладно! Задолбали! — взрывается Аня. Поворачивается к парню, на лице у которого то ли скука, то ли разочарование. — Я пойду домой, он от меня не отвалит. Так что можете оставаться тут. Прости, я…

— Да похер, — он жмёт плечами, перебивая её. — Мы в целом сделали, что хотели. Давай, удачи.

Он хлопает её по плечу и просачивается между нами с Женей обратно в зал. Лицо Ани сразу омрачается — выглядит как собака, которую оставил хозяин, как бы плохо ни звучало это сравнение.

— Можешь сходить с ней и помочь смыть всё с лица? — поворачиваюсь к Лерке.

— Без проблем, — она кивает, переводит злой взгляд на Аню. — Пошли, проблема ходячая, будем тебя в чистый и непорочный вид возвращать. Куда ж ты столько туши бахнула, у тебя ресницы тонну, поди, весят.

Аня переводит крайне обиженный взгляд на меня — читаю в нём все возможные оскорбления. Женя хлопает меня по плечу, вздыхая. Когда Лерка с Аней уходят в сторону туалета, мы принимаемся искать нужные куртки в общей куче, а в голове постепенно берёт главенство паника. Когда сестра оказалась в безопасности, моя смелость медленно стала улетучиваться, но пути назад уже нет. Тётя, может, и разочаруется во мне, отдаст родителям и отчитает, но безопасность Ани важнее. Надеюсь, когда она станет взрослее, с меня слетит титул «предателя», который она на меня сейчас точно повесила.

***
На подходе к подъезду Аня перестаёт дышать так злобно. Теперь все силы уходят на то, чтобы не замёрзнуть. Выпендрилась, нацепила юбку в преддверии зимы. Я и сам мёрзну, но не уверен, что дрожь пробирает меня из-за холода. Телефон разрядился, и я даже не представляю, сколько сейчас времени, а Аня устроила мне бойкот и не ответит даже на этот вопрос.

Успел было порадоваться тому, что из меня, скорее всего, выветрился алкоголь, и Аня сжалится, не выдавая меня, — как вдруг понял, что всё ещё выгляжу как Лерка. Не догадался смыть всё с лица, но сейчас думать об этом уже поздно.

Открываю дверь в подъезд, и с губ почти слетает просьба не говорить тёте об алкоголе, но я быстро проглатываю её. Во мне всё больше усталости, которую я ошибочно принимаю за спокойствие. Порой кажется, что мне даже интересно, как вывернется моя жизнь. Из хорошего за последнее время — только встреча с Петей, хотя и там я навернулся несколько раз от собственной глупости.

Каждый шаг по ступенькам бьёт по вискам. Сердце стучит всё быстрее, а при виде знакомой входной двери и вовсе напоминает мне одного из посетителей клуба — прыгает так же бодро, отдавая в рёбра.

— Ты точно не сдашь меня? — шёпотом спрашивает Аня, и на её лице надежда пополам с виной.

— Не сдам, — отвечаю после секундного замешательства тихо.

— Я тебя тоже, — она слабо улыбается. — Ну, про то, что ты пил.

Меня отпускает, и я улыбаюсь в ответ. Возможно, я хотя бы не такой плохой брат.

А вот о том, что я плохой сын, мне забыть не дадут. Едва я открываю входную дверь, как сталкиваюсь глазами с мамой. И весь её вид с каждой секундой всё громче кричит о том, что ничего хорошего мне лучше не ждать.