15. Семейная катастрофа

Аня проскальзывает в коридор, пользуясь общим замешательством. Успевает бросить тихое «Здравствуйте» и юркает в ванную, на ходу скидывая с себя куртку с шарфом, — чтобы смыть остатки макияжа, пока не появилась тётя. Мама рассматривает меня. Я так и стою в дверном проёме. Заходить в квартиру не хочется, закрывать за собой дверь — тем более. Готов бежать сейчас и ночевать на улице, если она с порога начнёт говорить что-то из той же пьесы, что и по телефону.

— Ты почему в таком виде?

Её взгляд наконец останавливается на моём лице. Голос тихий, без капли строгости или возмущения, — шок пока побеждает всё остальное.

— Был… на концерте.

Подбираю каждое слово, чтобы не спровоцировать хоть что-то, что заставит меня закрыть дверь с другой стороны. Поэтому не упоминаю ни Леру, ни бар. При упоминании подруги мама начнёт причитать про её дурное влияние, при упоминании бара — обнюхает меня, как пограничная собака. Мама медленно поднимает ладонь к груди, опирается на стену. Судя по виду, приехала совсем недавно.

— Что ты здесь делаешь?

— Приехала, потому что за тебя переживаю! — мама моментально выходит из образа «при смерти», и в голосе проклёвывается знакомая тревога. — Трубку сбросил, ведёшь себя очень странно. Я же волнуюсь! Сорвалась, даже отпросилась с работы!

Аккуратно делаю шаг в коридор, но дверь закрывать не тороплюсь. Пока что в ней говорит настоящее волнение, но в любой момент оно может превратиться в недовольство.

— О, Веня, чего-то ты рановато, — из зала выходит тётя. На секунду застывает, увидев мой боевой раскрас, но быстро смиряется — чего не сказать о маме. — А в ванной кто? Анька, что ли?

— Да. Встретил её, когда домой шёл.

— Ты дверь-то закрой, — тётя подходит к куртке Ани, принюхивается. Всё же желание контролировать у них в крови. — Ночь на дворе, нечего соседей будить. И на меня так не смотри: я про Машку не знала, она припёрлась, хотя её не звали. Хоть бы предупредила!

— Нет, мы точно на каникулы тебя заберём, — мама окончательно отходит от шока, нервно поправляет очки. — И на новогодние, и на те, что после сессии. Мне вообще это всё не нравится. Рая, ты почему так спокойна?

— А чего мне беспокоиться? — с искренним непониманием спрашивает тётя, поворачиваясь к ней. — Взрослый парень уже. Да и он вроде в бар собирался, на концерт. Ясное дело, не будет выглядеть как военный или школьник.

— В бар? — во взгляде мамы мелькает буря, и я чуть не отступаю обратно в подъезд, но сдерживаюсь. — Ты пил?

— Не пил! — Аня вылезает из ванной. Умывалась крайне усердно, судя по мокрой одежде и волосам. — Мы случайно встретились, прогулялись. Я бы заметила, если пил!

Врёт убедительно, но переигрывает от волнения. В любом случае я ей благодарен, хоть этот спектакль — наполовину ради сохранения собственной шкуры.

— У тебя дочь в таком виде в четырнадцать! Почти в декабре!

— Так, лямку затяни, Маша, — тётя отталкивает меня от двери и закрывает её, отрезая путь для отступления. Хватает меня за плечо, поворачиваясь к маме. — Дочь мою не трогай, я сама разберусь с этой бестолочью. Это раз. Сын у тебя взрослый и хороший. Это два. И я сейчас всем расскажу, как ты себя вела в их возрасте, если не закончишь нам тут мозги канифолить!

Тётя хлопает меня по плечу, бросает грозный взгляд на Аньку, которая тенью проскальзывает в комнату, но ничего не говорит — видимо, собственная сестра сейчас раздражает её сильнее дочери. Мама и правда притихает, но я знаю: внутри неё всё ещё пожар, который разгорается по мою душу. Стараюсь найти что-то хорошее в сложившейся ситуации. Мама, судя по всему, одна — отца нет. Тётя хотя бы частично на моей стороне, как и Аня, пока я не раскрываю её тайну.

— Все раздевайтесь и укладывайтесь, — командует тётя. — Одна на машине в темени сюда припёрлась, другой на концерте отплясывал, а я весь день коробки таскала в одиночку. Дайте отдохнуть, ироды. Хотя и хорошие новости есть, — она снова хлопает меня по плечу. — Кота сегодня забрали!

Улыбаюсь от её слов, смотрю с искренней радостью — но тут же к горлу подкатывает ком тревоги.

— Какого кота?

— Рыжего.

Бегаю по её лицу таким испуганным взглядом, что тётя сама напрягается.

— Лиса? — тихо спрашиваю я.

— Нет, Персика.

Тревога сменяется грустью с оттенком радости. Персика я любил, и тоскливо от того, что не успел попрощаться. Но теперь ему, надеюсь, будет лучше. Тётя замечает, что я расслабляюсь, и отходит к маме.

— Главное, не отдавай Лиса, — говорю, стягивая куртку. Мама так и смотрит на меня, но мне сейчас так паршиво, что уже всё равно. — Петя хотел бы его забрать.

— Да этот Лис никому не нужен, он же шуганный затворник!

— Что за Петя?

Застываю с шарфом в руках. Мои «плевать» и «фиолетово» однажды доведут меня до буквального плевка на все мои желания и фиолетового следа на щеке, если не научусь следить за языком. Били меня, конечно, редко, но боюсь, что при полном рассказе о Пете могут и не сдержаться.

— В приют к нам заходит и с Анькой занимается, — спасает меня тётя. — Хороший парень, образованный, интеллигентный! Они с Веней дружат.

Да, дружим.
Очень близко.

Быстро скидываю остатки одежды и забегаю в ванную. Глядя на себя в зеркало, отчасти понимаю маму. От звезды на щеке остались какие-то разводы, грязь вокруг глаз расползлась ещё больше. И судя по блёсткам на лице, во время моей пародии на танцы я обмазался об чью-то одежду, руку или лицо. Умываюсь с особой тщательностью, с таким же усердием чищу зубы. Сразу даже не понимаю, синяки ли у меня под глазами или остатки косметики. Оценив свой вид после нескольких заходов умывания и щиплющих от мыла глаз, остаюсь вполне удовлетворён.

Мамы в коридоре уже нет, и я облегчённо выдыхаю. Захожу в комнату и пару минут просто сижу на кровати, прокручивая в голове весь этот день. Во мне так много эмоций, что они каким-то чудом превращаются в равнодушие. Это к лучшему, потому что ничего хорошего внутри я не отыщу. Музыка не впечатлила. Не сдержался и выпил, потратив последние карманные. Ушёл слишком рано. Страшно думать о том, что могло случиться с Аней, если бы мы не пересеклись. Может, зря я её покрываю? Она же и дальше будет так сбегать.

Ещё и Петя сегодня не смог встретиться.

Эта мысль выводит меня из пустоты. Я быстро — почти что как вор — вылезаю в коридор, оглядываясь по сторонам, и достаю из кармана телефон. Ставлю его на зарядку, пока переодеваюсь. Вздрагиваю, когда слышу уведомление о новом сообщении.

«Товарищ попросил поменяться сменами, так что я сегодня работаю. С Таней тоже не встретился».

Не успеваю подумать над ответом, как дверь в комнату открывается. Стучаться — это тоже не про нашу семью. В родительском доме у меня сначала даже комнаты не было, а когда появилась — дверь туда ставить отказались.

— И часто ты ходишь по барам? — мама заходит в комнату, но на меня не смотрит — изучает взглядом стол, полки, вещи. Как хорошо, что я привык всё прятать. — Я не приехала ругаться или забирать тебя. Просто волнуюсь. Ты же всегда был таким хорошим мальчиком, а сейчас? — она наконец поворачивается ко мне с обеспокоенным лицом. — Кто же так бросает трубки и грубит? Мы же тебе отдали всё, что у нас было! Всегда поддерживали.

Поддерживали в том, что было выгодно вам.
Отдали всё, чтобы взять с процентами — кровью и слезами.

Но глядя в эти глаза, в которых волнение и любовь, сказать ничего из настоящих мыслей не могу. Мог бы считать родителей монстрами, если бы видел во взгляде хоть каплю злобы, но там всегда были строгость, испуг, волнение, порой даже тепло. Хотя ради последнего приходилось распускать себя и сшивать по чужим выкройкам. Мама говорит эти слова, от которых у меня сжимаются зубы, а в животе сгущается раздражение, — и искренне верит в свою правоту.

И это будто страшнее, чем если бы меня ненавидели.

— Редко хожу, — отвечаю, опуская голову. — Я учусь, помогаю со всем. Просто у меня тоже есть терпение, и оно не резиновое. Я уже взрослый, мам.

В последних словах нет силы, потому что и веры в них нет. Мама садится рядом на кровать, выдыхает, кладёт ладонь мне на ногу.

— Ну какой ты взрослый? Вот закончишь институт, найдёшь хорошую работу, заведёшь семью, детей…

— А если я не хочу?

Поднимаю на неё взгляд — так резко, что мама дёргается и на несколько секунд теряет дар речи. Разглядывает меня с непониманием. Либо удивлена, что я перебил, либо шокирована самим вопросом. В её мире, наверное, нельзя не хотеть семью и детей. Хотя я хочу. Только не в таком представлении. С Петей и животными вместо детей.

— Как? — в голосе искреннее удивление. — Что это значит? Не хочешь? А что ты хочешь? — удивление сменяется недовольством. Она убирает ладонь с моей ноги, скрещивает руки на груди. — Какие у тебя планы на жизнь? Или так и будешь плыть по течению, как говно в проруби, прости уж за сравнение!

— В проруби течения нет, — говорю обречённо, снова опуская голову. Слышу, как мама набирает побольше воздуха, чтобы возмутиться, но решаю продолжить раньше: — Сейчас я буду учиться, а дальше найду работу. Буду жить тут, пока не съеду. Так тебя устроит?

— А почему это ты у меня спрашиваешь, устраивает ли меня? Твоя жизнь!

Сдерживаю смешок, чуть ли не закрывая рот ладонью. И снова не слышу в её голосе ни грамма издёвки. Она правда не понимает. Это так смешно, что до безумия больно. Очередной тупик в бесконечном лабиринте моих отношений с родителями. Я столько бился головой о его стены, что везде вижу кровь — десятилетней, пятилетней, недельной давности. А выхода всё нет. Будто пока не пробью эту стену лбом, он не появится, потому что его не заложили в проектировку изначально.

— Ты приехала на сколько вообще?

— А тебе лишь бы я уехала, да? — возмущение поднимается в голосе, и я смотрю на маму с усталостью. Пытаюсь показать, что на эмоции сил во мне она не найдёт. Кажется, она считывает это. — В понедельник утром уеду. Договорилась, что на работе буду к обеду.

— Понятно.

— Завтра все дела отменяй, будем помогать Рае в магазине до вечера. Надо подготовиться перед новогодней порой, все игрушки и украшения достать. И у котов убраться она попросила. Проведём день вместе.

Дел у меня, к счастью, нет, хотя я бы всё равно не стал возражать. Слишком рад тому, что отделался малой кровью. Думал, будет скандал, попытки меня увезти. Или что мама приехала на неделю. Но обошлось.

— Ладно.

— Ну вот и умница, — мама проводит ладонью по моим волосам. — Я соскучилась, давно уж не виделись. Вроде пару часов всего ехать, а устала как собака. Давай, спокойной ночи. Разбужу завтра.

— Спокойной ночи.

Мама встаёт, напоследок ещё раз осматривает комнату, улыбается и выходит. Я подхожу, чтобы закрыть за ней дверь, и хочется сползти по ней на пол. Кажется, вся моя зарождающаяся смелость была лишь от того, что я стал редко видеть родителей. Привык к голосу, отделив его от этих лиц, накрытых тревожной любовью.

Но сил и правда нет.

Выключаю свет, стягиваю одеяло с кровати — что-то падает на пол, но плевать — и ложусь. Остаётся надеяться, что усну быстро, вымотанный физически и эмоционально. И что я не такой слабый.

***
День проходит в суете и выматывает каждого. Все успели несколько раз переругаться. Кажется, семейное упорство передалось мне лишь частично — оно выражалось в моих попытках уговорить Петю что-то поменять. Поэтому сейчас я выступаю то ли наблюдателем, то ли катализатором. Вечно напоминаю родственникам, что мы семья, а не враги.

Тётя всё утро отчитывала Аню, которая не переставала ныть про важные планы. Потом попыталась переобуться, заявив, что у неё завтра куча уроков, лишь бы не идти с нами в магазин. В итоге сидит за учебником, но смотрит в окно чаще, чем в него. И всё равно каждый час подходит к тёте с одним и тем же требованием — отпустить.

Мама весь день говорила, что я делаю что-то не так, и попутно давала тёте советы по воспитанию то ли Ани, то ли меня. Роковая ошибка. У тёти нашлось два стальных аргумента в пользу своей правоты: детей у неё на одного больше, и она старше. Так что мамины возмущения я игнорировал, а тётя умело парировала.

Меня же отправили убирать приют, а маму тётя припахала к разбору коробок с новогодними украшениями. Она всегда наряжает магазин одной из первых, чем вызывает восхищение у всех посетителей. И у меня тоже. К двадцати годам во мне почти пропало новогоднее настроение. Да и в Ане его с трудом можно было откопать ещё в прошлом году.

— Наконец-то! — Аня залетает в приют, и мы с котами смеряем её недовольным взглядом. — Мама сказала, что я свободна.

— Ты особо и не напрягалась.

— Пофиг, я гулять, — она тянется к сумке на подоконнике, но я хватаю её быстрее. — Чего? Отдай!

— Куда и с кем? Уже вечер скоро, и тётя хотела, чтобы мы поужинали вместе.

— Не начинай! — она пытается вырвать сумку, но я прячу её за спину. — Без меня поужинаете, никто не сдохнет. Вчера же всё решили, чего ты снова завёлся?

— Ничего мы вчера не решили, — стараюсь звучать строго. — Мне не нравится, что ты водишься с парнями, которые чуть младше меня. Да ещё и по таким местам ходишь, где тебе опасно находиться.

— Я же не одна!

— И что сделают твои друзья, если тебе в напиток подольют алкоголь? Или подсыпят что-то? Ты представляешь, что будет с тётей, если ты домой не вернёшься? А про изнасилования знаешь?

Вообще не хотелось говорить про самые страшные вещи. Аня для меня всё тот же карапуз, которого мы с Сашей боялись брать на руки. Стояли возле люльки и рассматривали. Саша жутко ревновал и обижался на кряхтящее создание, а я рассматривал маленькие ручки, пухлые щёки и огромные глаза. Глаза, которые сейчас смотрят на меня со злостью. Хотя после моих слов в них проклюнулись и сознание, и страх — значит, я всё делаю правильно.

— Я не зануда и не ханжа, — продолжаю, так и не дождавшись новой порции возмущений. — Если ты не хочешь включать мозг, значит, я включу его за тебя. Так что отчитывайся: куда ходишь и с кем. Сначала скажи, а потом иди.

— Сегодня просто пойдём с Настей в гости к девочке из школы, — надувшись, отвечает Аня. Не хочет признавать мою правоту, но понимает. — Я приду в девять, у мамы отпросилась. Так что, — голос снова взлетает до звона колокольчика, — она меня не отчитывает, и ты не перебарщивай!

— Аня, тётя тебя до восемнадцати не выпустит, если узнает, где ты вчера была, — выдыхаю, протягиваю ей сумку. — Напиши на листке адрес и не смей отключать телефон. Я тебе не доверяю, но сдавать не буду. Но только при таком условии.

Она вырывает сумку, поджимает губы, но послушно начинает искать листок с ручкой. Ловлю себя на том, что стою в позе «мамы» — грудь вперёд, руки скрещены. Стряхиваю с себя этот отпечаток воспитания — буквально и метафорически. Аня наконец находит какую-то тетрадь и вырывает из неё лист. Судя по обложке — нужную, по какому-то предмету. Хотя у неё, наверное, нужных и нет.

— Вот, — она протягивает мне огрызок с адресом. — Но не смей туда заявляться!

— Это ещё почему? — убираю лист в карман. — Я не собирался без надобности, но теперь интересно, что там такого.

— Ты меня уже вчера опозорил! Мы просто будем сидеть девчачьей компанией.

— И никакого алкоголя и сигарет.

— Ничего не будет! — она со злостью закрывает сумку, бросает на меня недовольный взгляд. — И маме ничего не говори!

— Договорились же уже, — опускаюсь на подоконник, вздыхая. — Иди, но в девять будь дома.

Аня проглатывает очередные возмущения, кивает и выбегает из приюта. Мы с котами, кажется, синхронно расслабляемся. Они её, может, и любят, но из-за громкости и резкости побаиваются. В целом из всей нашей семьи я нравлюсь им больше всего — из-за спокойного нрава. Хотя во время общения с Петей гены проклюнулись и во мне. Но вроде авторитета в кошачьих глазах я не потерял.

Время близится к шести. Рядом со мной два мешка мусора размером с первоклассника, все лотки вычищены, лежанки приведены в божеский вид. С чувством выполненного долга подхватываю пакеты и выхожу из приюта, закрывая его на ключ. Тётя общается с покупательницей, а мама сразу подрывается ко мне, оставляя часть мишуры свисать с потолка.

— Всё убрал?

— Да.

— Тогда дуй домой, — мама подталкивает меня в сторону выхода, хотя куртка висит в противоположной стороне. — Порежь пока салат, курицу поставь запекаться, картошку почисти.

— Зачем так запариваться? Мы же втроём просто будем сидеть.

— Лишь бы побездельничать! — мама повышает голос, но быстро переходит на шёпот, почувствовав немой укор тёти. — Мы с тобой так редко видимся, это же почти праздник. Так что сделай, что просят, хотя бы раз. Чтобы мы пришли и не готовили два часа. Нам тут осталось всего ничего.

— Ладно.

Сегодня из «семейного» у нас только общее проглатывание возмущений. Причём чем младше — тем больше лет дают словам в этой молчаливой тюрьме. Мои же, кажется, сидят пожизненно. Хотя я скоро не сдержусь и открою камеру, потому что всё тяжелее молчать после реплик, брошенных мамой со святой уверенностью в своей правоте.

Первым делом дома выискиваю телефон. Нахожу его под кроватью — судя по всему, вчера именно он улетел с одеяла. Сразу вижу пару пропущенных от Пети и заряжаю себе ладонью по лбу. Вчера ему не ответил, ещё и сегодня телефон с собой не взял, потому что с утра меня подхватило волной маминых переживаний, в которой я опять чуть не захлебнулся. Набираю номер, но никто не отвечает. Ни в первый раз, ни во второй.

Мои попытки дозвониться продолжаются, пока я делаю салат и выполняю прочие поручения. К седьмому звонку начинаю переживать, хотя адекватная часть головы уверена, что ничего плохого произойти не могло.

Не знаю, относить ли к плохому то, что я слышу голос Пети, когда открывается входная дверь. Замираю с ножом в руке, пытаясь понять, не сошёл ли я с ума.

— Ставь прям тут, не разувайся! — слышу голос тёти. — Хотя разувайся, я тебя не отпущу, пока не поешь!

— Веня! — прибавляется голос мамы, и я чуть не роняю нож. — Ты сделал, что я просила?

Рот открывается, но сказать ничего не получается. Паника. Понимаю, что Петя им точно ничего не расскажет, но сам факт его знакомства с моей мамой пугает так, что руки дрожат.

— Чего молчишь? — мама оказывается рядом, и нож всё же падает на пол, рукояткой мне на ногу. — Опять в облаках витаешь? А если бы он в ногу впился! Господи!

— Всё в порядке?

Поворачиваюсь к Пете — наверняка с безумными глазами. Тот стоит не менее растерянно, бегая взглядом то по моему лицу, то по маминому профилю.

— Я всё приготовил, — наконец вспоминаю, как говорить. — Курица скоро будет готова, картошка варится, салат вот. Я в комнату.

— У нас гости! — заводится мама. — Твой же друг, между прочим. Хоть познакомил бы нас, нет — побежал сразу подальше. Я завтра вообще уеду!

— Я устал, — рявкаю так, что сам пугаюсь. — Познакомлю за столом, если так нужно.

Прохожу мимо Пети, надеясь, что его тут не съедят до ужина. И что он догадается пойти за мной. Мама продолжает возмущаться мне в спину, и я вижу по лицу тёти в коридоре, что даже её терпение на исходе. Меня накрывает недовольством — оно направлено на всех и каждого. Даже присутствие Пети не вызывает радости, потому что под покрывалом паники лежит та же злость.

Сажусь на кровать, зарываюсь пальцами в волосы. С кухни доносятся голоса — два громких женских и один приглушённый мужской. Спустя время в дверь стучат, и мне даже не нужно гадать, кто это.

— Заходи, — поднимаю голову, и Петя заходит в комнату, сразу закрывая за собой дверь. — Почему ты не отвечал? Что ты здесь делаешь? Как ты на это согласился?

День с мамой — и я напоминаю себе её. Такой же возмущённый поток вопросов. Мне аж самому от себя тошно.

— По порядку отвечу, если не возражаешь, — он медленно подходит к стулу, подносит его к кровати и садится напротив. — Ты сам мне со вчерашнего дня не отвечал, поэтому я решил проверить, не в магазине ли ты. Дальше тётя попросила помочь донести коробки. Я переживал и соскучился. А не отвечал, потому что оставил телефон дома.

Злость моментально отступает, когда я слышу его спокойный голос. Даже не отступает — умирает, когда он аккуратно берёт мои ладони в свои и поглаживает костяшки.

— Я тоже телефон дома оставил, — отвечаю почти шёпотом, рассматривая, как его большие пальцы гладят кожу. — Вчера на концерте не ответил, потому что расстроился. Пришёл домой, а тут мама. Всё из головы вылетело. Прости.

— Ничего страшного. Кроме твоей мамы, — он усмехается, и я сам улыбаюсь. — Почему она решила приехать?

— Потому что я бросил трубку, когда пошёл на концерт. Ещё и вернулся в боевом раскрасе от Леры, — вздыхаю, а Петя смотрит на меня с интересом. — Короче, я как всегда плохой. Ничего нового.

— Да уж, твоя мама достаточно… суетливая.

— Наверное, ты считал, что она какой-то тиран или монстр по моим рассказам о родителях. Но она обычная. Просто слишком заботится обо мне и о том, что подумают другие.

— Достаточно распространённый типаж в литературе, — Петя напоследок сжимает мои ладони и отпускает. — За милой картинкой может скрываться абсолютное зло. Та же Миледи из «Трёх Мушкетёров».

— Не читал, но меня всегда пугала актриса, которая играла в том фильме, — улыбаюсь и снова опускаю голову. — Мама не злая и не ужасная. Она не делает ничего плохого, но слишком сильно давит. Противоречит сама себе. Мне просто тяжело.

— То есть она никогда не выступала против твоего рисования?

— Выступала. До сих пор…

— Так почему ты тогда говоришь, что она не делает ничего плохого? — перебивает Петя, и я поднимаю на него вопросительный взгляд. — Это же и есть то самое «плохое», разве нет?

— Она просто хотела, чтобы я смог заработать в будущем и меньше витал в облаках.

— Что мешает зарабатывать и рисовать одновременно? — Петя хмурится, наклоняет голову. — Не помню, чтобы с работы увольняли за следы грифеля на рубашке или руках.

Смотрю на него, и мне нечего ответить. Голос родителей и правда смешался с моим внутренним — так плотно, что я порой забываю, где заканчиваются их мысли и начинаются мои. Но Петя прав. Я хочу сказать ему что-то ещё — может, про её любовь, которая сбивает меня с толку, сам не знаю, — но меня прерывает голос тёти с кухни.

— Ребята, есть! Дуйте на кухню, молодёжь!

— Я могу уйти, если тебе не хочется, чтобы я оставался, — тихо говорит Петя, вглядываясь в моё обеспокоенное лицо. — Просто не уверен, что тебе будет спокойнее, если я останусь.

— Оставайся. С тобой мне точно лучше.

Петя кивает с улыбкой. Я встаю с кровати и иду к двери. До сих пор чувствую слабость в ногах — с моим питанием и нервами я скоро начну падать в обмороки, ей-богу. И как мама вообще живёт, постоянно переживая обо всём на свете? Открываю дверь, но ладонь Пети ложится на неё, закрывая.

Не успеваю сообразить, что происходит, как он разворачивает меня к себе и целует. Уже без прежней опаски и аккуратности. Я всё ещё чувствую нежность в том, как он держит моё лицо, но поцелуй куда настойчивее тех, к которым я привык. Хотя, судя по очередному ступору, я не привык ни к каким. Но мне до безумия приятно.

— Просто не уверен, что будет такая возможность сегодня, — шёпотом говорит Петя, отстраняясь. — А до этого боялся, потому что стучаться тут не любят. Я это навсегда запомнил.

— Ага.

На большее я не способен. Облизываю губы, хлопаю глазами, а Петя тихо смеётся. Удостоверившись, что я в порядке, он убирает руку с двери и почти выталкивает меня в коридор. Итак, он привык, что я несу бред, что я странный и что застываю как статуя. Прекрасный список. Я как игрушка с тупым механизмом повторения внутри: сижу, слышу какую-то фразу и начинаю нечленораздельно повторять озвученное ранее, забавно дёргаясь. Смущённая улыбка прилипает к лицу.

Она, конечно, быстро сползает, когда я оказываюсь на кухне. С Петей мне и правда спокойно, но на этой кухне, в присутствии мамы, спокойным я буду только при смерти. Мама занята перемешиванием салата, тётя выкладывает по тарелкам курицу, а я застываю в проходе с Петей за спиной.

— Чего встали? — мама поднимает голову. — Садитесь, садитесь. Петя напротив меня пусть садится, хоть узнаю, с кем мой сын дружит. А то до этого коробки перед лицом были, не до разговоров.

Поворачиваюсь к Пете с волнением на лице, но он спокойно проходит мимо меня и садится на указанное место, ни капли не смущаясь. Мне бы его спокойствие. Хотя я не знаю, правда ли ему так легко здесь находиться, как это выглядит со стороны. Чуть не сажусь рядом с ним, но вовремя одумываюсь — лучше сесть рядом с мамой, чем краснеть под её взглядом. Тётя быстро раскладывает тарелки, опускается на стул и оглядывает стол.

— Ну всё, кушать подано! — она хлопает в ладоши, и мы все дёргаемся. — Чего? Жрите давайте. Задрали за день все, кроме Пети. Но и этот хорош, в тот раз свалил, блин! Куда убежал-то? Подумаешь, жена бывшая, — глаза Пети расширяются, а я опускаю взгляд в тарелку. С первой же реплики хочется проткнуть себе горло вилкой. — У меня вон бывший муж есть, и ничего. Хотя… наверное, он тоже бы сбежал, если б про меня услышал. Но ему так и надо, урод поганый, а ты-то вроде…

— Рая, остановись! — гаркает мама, и я смотрю на неё с удивлением. Не успеваю отблагодарить, как ладонь снова сжимает бедную вилку, потому что мама поворачивается к Пете. — Так у тебя была жена? Сколько тебе лет?

— Двадцать шесть.

— И почему развелись?

— Мам, это так важно? — не выдерживаю. — Это же не влияет на нашу дружбу или его работу с Аней.

— Ты, главное, с него пример не бери! — она поворачивается ко мне. — Брак — это всё же ответственность, так что я всегда буду против разводов. Женись по уму, чтоб потом не страдать фигнёй.

— То есть я дура, если тебя послушать? — со смехом спрашивает тётя. — Или мне надо было дальше тащить на себе этого облупка с дочкой за пазухой?

— Ну, есть исключения!

— Мы развелись, потому что изначально поженились, чтобы я получил квартиру, а от неё отстали родители.

Смотрю на Петю с ужасом. Мама с тётей притихают, и я боюсь представить, что творится в их головах. Не понимаю, восхищён ли я непробиваемостью Пети или возмущён, но эмоций во мне много, и каждая — яркая вспышка, отдающая болью в голове.

— Что за квартира? — спрашивает тихо мама.

— Я из детского дома. Вы же знаете, как тяжело у нас в стране получить что-то, даже если само государство это решило предоставить. Вот и пришлось устроить данный спектакль.

Тётя спокойно закидывает в рот картошку, получив ответ, а мама притихает. Петя тоже спокойно приступает к еде, а вот у меня так не выйдет. Судя по тому, как сдавливает горло от нервов, я задохнусь даже при попытке сделать глоток компота.

— Ну всё равно, могли бы уж и не разводиться. Стерпится-слюбится. Тебе ж вот двадцать шесть, а ты так и не женат.

Паника постепенно сменяется стыдом. Лицо Пети выражает что-то среднее между удивлением и желанием рассмеяться, если я правильно трактую немного перекошенную улыбку и вздёрнутые брови. Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах то, что обычно читаю в Леркиных, когда мы обмениваемся нашими любимыми взглядами. Она так смотрела на меня, когда Женя назвал котов Борщом и Сметаной.

— Не соглашусь, — Петя мотает головой, протирает рот салфеткой. — Предпочту жить с тем, кого люблю, а не с тем, кого решил попытаться полюбить, лишь бы не остаться одному.

— Мам, не перегибай, пожалуйста, — встреваю раньше, чем она снова скажет что-то крайне стыдное. — Он уже взрослый человек, да и ты его не знаешь.

— Так и хочу узнать! Ты же впечатлительный, наслушаешься ещё, — возмущается мама. — Вот Лерка твоя до чего довела? В бары ходишь, в макияже ещё! Парень!

— А он разве был не на концерте? — спрашивает Петя, и мы оба поворачиваемся к нему. Тётя издаёт не особо внятное «угу», кивая. — Это нормально. У меня были знакомые музыканты, они красились лучше некоторых девушек.

— Ну и пусть красятся, но Вениамин же не музыкант!

— Он художник. Так что тоже творческий человек.

Меня впечатывает в стул. Смотрю на Петю, сигнализируя чуть ли не зрачками, чтобы он остановился, но он не смотрит на меня. Так же невозмутимо глядит на мою маму. Впервые вижу его таким — в глазах вызов, и мне почти самому становится не по себе, будто я в чём-то перед ним провинился.

— Художник? — после небольшой паузы спрашивает мама. — Ты что-то путаешь. Он учится на экономиста, а вот это всё детские увлечения, которые ни к чему хорошему не приведут. Ты что, — она поворачивается ко мне, но я продолжаю смотреть на Петю, — всем рассказываешь про эти глупости?

— Почему же глупости? — Петя кладёт вилку на тарелку, и этот звук сейчас отдаёт с особым усилием в барабанные перепонки. — Вы вообще видели его рисунки? Это очень красиво.

— Вот-вот, — вставляет тётя. — Маш, он правда талантливый, чего ты пургу несёшь?

— Так! — мама ударяет ладонью по столу. — Это мой ребёнок, так что мне решать, а не тебе…

— Ему двадцать, Маш! — повышает тон тётя. — Он нормально учится, мне помогает больше Аньки в разы. Дай ему заниматься, чем он хочет.

— А потом он в канаве или под мостом будет! Как твой этот бывший, как его там?

— Борька, что ли? — тётя вскидывает бровь. — И что, что он нищий был? Вышла я за этого богатенького уродца, и что? Кроме детей и магазина нихрена хорошего! И то, второе чуть не профукали из-за него же.

— У вас был ухажёр-художник? — спрашивает спокойно Петя, а я хочу скатиться под стол. Руки так и трясутся.

— Скульптор, — с какой-то гордостью отвечает тётя, увлечённо отделяя мясо от косточки. — Эх, обещал мне бюст слепить, но наши отношения кончились на моём…

— Рая! — перебивает мама, нервно поправляя очки. — Так, мне эта беседа не нравится. Вениамин, ты меня услышал, надеюсь. У тебя полно дел, не надо тратить попусту время. Тебе ещё жену найти надо, но тут я помогу!

Мама встаёт из-за стола и убегает в коридор. Я смотрю на Петю, который удивлён не меньше моего. Правда, разглядывая меня, его удивление сменяется волнением. Кажется, я выгляжу просто ужасно, и это уже не скрыть. Дрожат не только руки, но и всё внутри меня от неловкости и тревоги.

— Вот! — мама возвращается на кухню с фотографией, протягивает её мне. — Помнишь?

Забираю и рассматриваю выцветшее фото. На ней я, две женщины, в одной из которых узнаю молодую маму, и ещё одна девочка. Она чуть младше меня. На фото мне лет шесть, а ей, наверное, четыре или пять.

— Не помню, — честно говорю я, поднимая взгляд на маму. — Что это?

— Не что, а кто! — довольно говорит мама, опускаясь на стул. — Подружка детства. Она скоро поступает, планирует переехать. На каникулах с ней погуляешь, пообщаешься, а там, глядишь, сдружитесь и не только! Хорошая девочка, умная, красивая, тебе точно понравится. Я уже с её мамой всё решила!

Я смотрю на маму со скривившимся лицом, чуть ли не сминая фотографию в руке. Тётя тоже перестала скрести вилкой. Перевожу взгляд на Петю, но он молчит. Глаза устремлены на меня, и судя по виду, тут он отвечать за меня уже не будет. И если я продолжу молчать, всё станет куда хуже, чем я себе представлял.