16. Мы с первым снегом

— Мам, ты же шутишь?

По глазам вижу ответ, и он неутешительный. Её слова всё больше перевешивают в сторону «смешно», чем «больно». Абсурд. Чистейший абсурд, который очевиден всем, судя по тому, как стало тихо.

— Нет, ну хотя бы пообщайтесь, — мама садится на место, резко забирает фотографию, и та едва не рвётся. — Это лишь вариант, который я предлагаю. А то ты так и будешь сидеть ворон считать, а время идёт.

— Так я…

У меня не находится слов. Их опять так много, что я не могу определиться с тем, что мне хочется сказать. И часть из этих слов фильтруется, потому что сказать прямо я не могу, по ощущениям, ничего.

— Маш, ему не сорок лет, — даже тётя звучит серьёзно. — Это уже цирк какой-то. Не при ребёнке будет сказано, но сама-то счастлива была за Васю выскочить? На нашу мать всё больше походишь, не дури!

— Не надо начинать вот это всё!

— Я заканчиваю, а не начинаю, — отрезает тётя, хлопая по столу. — Варежку захлопывай и открывай, только чтоб поесть. А то я лишнего наговорю, ещё и при посторонних.

Мама и правда притихает, а я смотрю в стену перед собой. Петя остаётся размытым пятном слева, но я ощущаю его взгляд на себе. Теперь он понимает, с чем я жил. Наверное, моя мама станет одной из причин в списке, почему детский дом — не такое ужасное место, хотя мне самому противно от этой мысли. Меня обеспечили всем, чем смогли. Я не бедствую, учусь в хорошем месте. Но эти факты всё меньше покрывают тень сомнения, что прокралась ко мне незаметно ещё лет в пятнадцать. Сначала это было сомнение в том, что все слова родителей — истина в последней инстанции. А сейчас оно переросло в неуверенность в адекватности собственной матери.

— Петя, а кем ты работаешь?

Прошло минут пять. Мама поела, и у неё появились силы на дальнейший расспрос. Я тоже немного отошёл, хоть и не смог запихнуть в себя ни куска. Чувствую, что моё мнимое спокойствие сейчас снова пошатнётся. Беру в руку стакан, будто смогу за него зацепиться. Смотрю на Петю — на лице невозмутимость. Перевожу взгляд на маму — в глазах искра интереса. Тётю же больше интересует еда, даже завидую ей.

— Сторожем.

— Рая же говорила, что ты образованный парень, — мама хмурится, смотрит на тётю, но быстро переводит взгляд обратно на Петю. — Сторожем в двадцать шесть странно работать. Это для пенсионеров обычно. А образование у тебя какое?

— Педагогическое. Раньше работал учителем литературы, но по определённым обстоятельствам уволился.

— По каким же?

— Мам, хватит.

Слова вылетают резко. Петя сегодня пытался меня отстоять, а теперь моя очередь. Я сам хотел бы узнать эти причины, но явно не при ней и не таким образом. Уже понял, что тема крайне болезненная, и не дам кому-то ковырять эту рану, учитывая, как сам обхожу её стороной при всём своём любопытстве. Мама сердито смотрит на меня, но во мне к концу вечера собралась вся злость, что копилась со вчерашнего дня, — мне сейчас не страшен ни один грозный взгляд.

— Вениамин, ты опять грубишь?

— Ты лезешь туда, куда не надо лезть, — ставлю стакан на стол так, что тётя аж дёргается от громкого звука. — Что тебе даст эта информация? Зачем ты это вынюхиваешь? Спроси ещё про его зарплату или…

— Вынюхиваю? Я собака, что ли? — мама почти срывается на крик. — Следи за языком! И про зарплату мне спрашивать не надо, сторожам мало платят, это и так известно!

— Не многим больше учителей, — со смешком говорит Петя. Поворачиваюсь к нему. Во взгляде снова что-то похожее на вызов, руки скрещены на груди. — Мне много и не нужно, если вас это так тревожит. Ем я не так много, животных не содержу, детей и жены нет. Даже растений дома нет, так что на одного себя мне хватает.

— Но ты же не будешь до конца жизни сторожем работать!

— Не буду, — он мотает головой. — Скорее всего уволюсь и не один раз. Поработаю ещё продавцом, уборщиком, строителем. При желании могу быть кем угодно, стоит лишь попробовать.

— Ну это же не амбиции, — не отступает мама, и мне до безумия хочется заткнуть ей рот. — Что это за выбор такой? Зачем тогда образование получал?

— Я планировал преподавать и писать книги, но у судьбы были свои планы, — отвечает Петя на выдохе. — В жизни порой всё идёт не так, как мы планируем. Вы разве не знаете? Или у вас в жизни всё всегда получалось и шло как по маслу?

— Нифига подобного, — вставляет тётя со смехом. — У неё всё шло только по одному месту.

— Рая!

— Сама ко мне в дом припёрлась дитё терроризировать. Я теперь понимаю, почему он порой в коридоре после звонков твоих сидит и в стену лупит.

— Вы сейчас тут все до греха доведёте, — мама сжимает вилку, будто это орудие убийства. — Я ж его заберу отсюда, хрен ты его увидишь!

— Маш, мне геморроя в жизни и без твоих выходок хватает, — устало говорит тётя. — Хочешь портить ему жизнь — твоя воля. Я тебя не прощу, конечно, но делай, что хочешь. Только у Вени не забудь хотя бы спросить, надо ли оно ему.

— И куда вы его заберёте посреди учебного года? — спрашивает Петя, и я вижу, как дрожат уголки его губ. Либо злится, либо сдерживает улыбку. — Вы же сами так сильно хотите, чтобы он получил этот диплом. Как-то не сходится.

— А ты вообще куда лезешь?

— В жизнь моего друга, — Петя жмёт плечами. — Знаете ли, будучи учителем, насмотрелся на родителей и на то, как они убивают своих детей. Может, своих у меня и нет, но было тридцать учеников, и все мне были важны.

— Ты ещё сам молодой, так что…

— Так я молодой или старый одиночка без жены в свои двадцать шесть?

Петя всё же не сдерживает улыбку, как и тётя — смешок. Я чувствую такой триумф внутри, что сам еле держусь. Мама притихает, но я понимаю, что внутри неё кипит лава. Будь мы в мультике, у неё бы сейчас точно пошёл пар из ушей.

— Пойдём поговорим наедине, — говорит мама, поворачиваясь ко мне.

Весь триумф внутри снова сворачивается в оголённую тревогу. Успеваю спрятать улыбку — если бы она её заметила, мне бы пришёл скоропостижный конец. Киваю, сглатывая ком в горле, и мама уходит из кухни. Бросаю встревоженный взгляд на Петю, и тот смотрит на меня с беспокойством. Может, думает, что я злюсь на него. Но я почти благодарен. Почти — потому что мне сейчас прилетит новая лопата упрёков.

Встаю следом и принимаюсь отыскивать маму. Она находится в зале. Взглядом указывает на дверь, и я послушно закрываю её у себя за спиной. Всё же личные границы она уважает, когда ей это выгодно, хотя тут дело не в них.

— Твою мать позорят при тебе, а ты молчишь, — шёпотом говорит мама, как только я подхожу ближе. — Почему не скажешь, что он перебарщивает?

— Мам, ты сама к нему лезешь.

— Мне важно, с кем ты общаешься. И мне не нравится ни Лера, ни он!

— И что дальше? — зеркалю её позу, упирая руку в бок. — Мне тебя послушать и перестать общаться со всеми? Что ты хочешь?

— Найди себе нормальных друзей.

— Они нормальные.

— То есть девочка, которая не может одинаковые носки надеть, и парень, который позорит твою мать, — нормальные?

— Ты сама себя позоришь.

По лицу прилетает пощёчина, и я отшатываюсь.

— Ещё немного, и я задумаюсь о том, чтобы забрать тебя из университета, — шипит она, пока я прихожу в себя. Так и не понимаю, что чувствую. — Будешь учиться в родном городе в дерьмовом институте. И так тебя не хотели отпускать, вот знали же, что тебя испортит большой город.

В голове пусто, но я понимаю одно. Разбираться в своих чувствах можно где-то не здесь. Выхожу из комнаты, оставляя маму с потоком возмущений. Они быстро стихают, потому что, наверное, каким бы Петя ни был ужасным — нельзя при нём делать вид, что у нас не идеальная семья. Хотя за полчаса общения с ней он уже точно понял, какая она. Даже мои рассказы до этого были не такими показательными.

— Я переночую у Пети, — говорю тёте, заходя на кухню. — Мы уходим прямо сейчас.

Она особо не удивляется, будто и ждала такого исхода. А вот лицо Пети вытягивается, но он быстро собирается и кивает.

— Что-то случилось? — спрашивает взволнованно он.

— Потом. Выходи на улицу и жди меня.

Звучит как приказ, но сейчас нет ни времени, ни сил на что-то более вежливое. Петя кивает, быстро встаёт, поблагодарив тётю, а я иду в комнату, игнорируя маму, которая уже вышла в коридор. Пока что молчит, но я уверен, что это ненадолго, так что стараюсь как можно быстрее сообразить, что мне нужно взять. Переодеваюсь, закидываю в сумку плеер, альбом с тетрадями и слышу звук входной двери.

Как и ожидалось, молчание мамы длилось ровно до того момента, пока ей было стыдно скандалить при посторонних, — по её мнению, расспрос за столом к позору не относится.

— Куда ты собрался? — она залетает в комнату. — Мы не договорили!

Кажется, и у моего молчания кончился тюремный срок.

— А о чём говорить? — поворачиваюсь к ней. — Я ужасный сын, мы это уяснили. Знаешь, был бы даже рад исправиться, но вот проблема: что бы я ни делал — итог один. Я всегда буду недостаточно хорошим, чтобы быть хотя бы нормальным ребёнком для вас. Так что…

— Мы никогда такого не говорили, — перебивает мама. — Мы всегда говорили, что тебя любим!

— Где-то между фразами о том, что моё увлечение ужасно, и о том, что я глупый и ленивый? Отличный момент, спасибо.

— Не переворачивай мои слова!

— Учился у лучших, — закидываю сумку на плечо. — Не переживай, завтра на пары пойду. Тетради с учебниками взял.

— Вениамин, ты сейчас же поедешь со мной, если не прекратишь, — говорит мама тише, когда я прохожу мимо неё к входной двери. — Куда ты собрался? Ты не будешь ночевать дома?

Надеваю куртку, а внутри кипит такая злость, что я могу выпалить даже то, что влюбился в парня, которого она только что допрашивала. Но сознание ещё не настолько покрыто пеленой ярости, чтобы я потерял рассудок окончательно. Понимаю, что после такого признания пути назад уже не будет — в родной дом в том числе. Хотя я так и не знаю, где мой настоящий дом и есть ли он вообще.

— Я переночую у друга, — закидываю шарф на шею. — Провели весь день вместе, как ты хотела. Ночь могу провести отдельно.

— Веня, ну что ты так себя ведёшь? — в голосе мамы проступает малознакомая мольба. — Давай поговорим. Зачем ты так уходишь? Я же уеду завтра.

Сердце, истерзанное то ли за все годы, то ли за сегодняшний день, обливается кровью, несмотря на злость, которая заставляет его биться чаще. Но я не могу дать слабину, хотя ребёнок внутри пинает меня по внутренним органам, умоляя остаться. Потому что в голосе мамы не раздражение или упрёк, а надежда и просьба. Может, даже любовь. Но от неё сейчас только хуже.

— Увидимся на праздниках.

Хотел сгладить углы этой фразой, но по лицу мамы вижу, что я скорее добил её. Но даже после этого наш счёт не сравнялся. Я и близко не стою рядом с ней. С тем количеством раз, когда она резала меня своими словами.

Как быстро во мне вспыхнула злость, так же быстро она и сменилась болью.

Вылетаю из подъезда и проношусь мимо Пети. Если сейчас остановлюсь — либо ударю что-то, либо позорно разревусь. Перед глазами всё мутнеет, и я уже не уверен, туда ли иду. Просто убегаю. Плевать куда.

Холодный воздух бьёт в лицо, обжигает щёки, забирается под куртку, в рукава, в горло. Я дышу ртом, и каждый вдох царапает лёгкие, будто я глотаю битое стекло. Ноги сами несут меня вперёд — через двор, мимо тёмных окон, мимо мусорных баков, мимо чужих подъездов. Слышу только собственное дыхание и стук сердца.

Останавливаюсь в каком-то дворе у фонаря. Не понимаю, как здесь очутился, сколько шёл, где я. Меня просто привлёк свет в темноте, будто я мотылёк. Вроде бы просто шёл, но по ощущениям — пробежал марафон. Ноги ватные, в боку колет, а в груди всё горит, будто там не сердце, а комок колючей проволоки.

Убежал от мамы, а от себя как?

— Веня, прости меня, — Петя встаёт передо мной. Лица так и не вижу из-за мути перед глазами, да и голос не могу различить, потому что в ушах гудит. — Я виноват. Разозлился из-за твоей мамы и сказал лишнего. Это моя вина.

Опускаю голову, рассматриваю наши тени на асфальте. В горле стоит уже ставший привычным ком, глаза щиплет то ли от ветра, который так и бил в лицо всю дорогу, то ли от боли внутри.

— Я виноват сам.

— В чём?

Во мне сидит эта мысль о собственной вине — по ощущениям не первый год, — но будто только сейчас до меня дошло то, что сжирало меня всё это время. Наверное, я должен чувствовать облегчение, но я же, наоборот, чувствую лишь затягивающуюся на шее петлю.

— Я ненавижу не родителей, а себя за то, что их люблю, — поднимаю голову, смотрю на обеспокоенного Петю перед собой. — Если бы я не любил их, было бы легче.

— Слушай, что бы я ни говорил про твоих родителей или твоей маме, ты уж точно не виноват в том, что их любишь. Тем более что доля правды в твоих словах есть, — он вздыхает, проводит большим пальцем по моей щеке. — Они и правда о тебе заботятся, но переходят черту. Тебе просто надо нарисовать эту черту самому и отстаивать её. Найти в себе стержень, чтобы давать отпор. И поверь, если ты прощупаешь эту черту, а они то и дело будут пытаться её переступить, то тебе будет легче… в каком-то плане.

— В каком-то плане? — голос садится, а в голове снова тишина.

Так странно, что простое касание, спокойный голос или взгляд могут так действовать на человека. Вроде бы ничего особенного — но тревога внутри утихает, а мысли перестают перебивать друг друга.

— Тяжело объяснить, и я боюсь сейчас сделать только хуже. А тебе и так очень плохо.

— Мне уже не плохо.

Сам почти верю в эти слова, хотя готов упасть на землю, если перестану смотреть на Петю. Кажется, я всегда просто хотел любви и заботы, которая не будет меня убивать. Но я искренне не понимаю, чем заслужил её, глядя в его глаза. Вижу, что он волнуется, абсолютно искренне. Но я ведь ничего не сделал для того, чтобы он так переживал.

— Если тебе не плохо, то почему ты ещё не восторгаешься? — Петя улыбается, а я хмурюсь. — Вряд ли парень, который даже в голубях видит что-то прекрасное, не отреагирует на первый снег. Или я не прав?

И только после его слов я понимаю, что чувствую, как на щёки падают хрупкие снежинки. Вообще-то я обожаю первый снег, но сейчас и правда не заметил. Поднимаю ладонь, и на неё начинают падать небольшие белые хлопья. Смотрю на это с какой-то обидой — снова непонятно на кого. Такой чудесный момент, а у меня внутри взрыв, который я еле подавляю. Хотя он, кажется, давно меня разрушил, просто снаружи это не заметно. Но каждая снежинка, падающая на ладонь, немного отрезвляет.

Смотрю на Петю — и сразу становится легче. Он стоит, запрокинув голову, с закрытыми глазами, и лицо у него такое расслабленное, что его состояние передаётся и мне. Одна снежинка падает на ресницы — у него они поразительно длинные, — другая на волосы, третья на шрам на губе.

В голове импульсом отдаёт желание его поцеловать.

Осматриваюсь по сторонам, вглядываюсь в окна, в которых горит свет, и решаю рискнуть. Притягиваю его за рукав, он опускает голову, и я быстро целую его, пока позволяет храбрость. Петя тут же отшатывается, и меня укалывает болью. В целом можно было догадаться, что человек, рассказавший мне о трудностях подобной любви, не будет рад публичному её проявлению.

Не успеваю расстроиться, как Петя сам притягивает меня за талию обратно, второй рукой накрывая щёку. И каждый раз его губы оставляют на мне какой-то невообразимый узор из противоположных чувств — спокойствия и трепета. Не знаю, как так получается, но каждый раз мне не хочется, чтобы это заканчивалось.

— Ты явно не в себе, но момент чудесный, — с улыбкой говорит он и тянет меня за рукав.

Если сейчас я не в себе, то почему мне стало так хорошо? Может, потому что я с ним. Может, потому что я далеко от дома. Может, потому что «быть в себе» страшно — внутри беспросветная темнота.

Петя отпускает меня, и я иду за ним, порой задирая голову. Внутри ещё скребутся досада и злость, но я заставляю себя запрятать их в дальний угол. Не хочу портить этот вечер. Даже погода намекает, что он волшебный.

Мы достаточно быстро оказываемся у Пети дома. Тот же непослушный замок, скрипучие половицы и уют. В доме родителей всегда чистота и порядок, в доме тёти всегда пахнет чем-то вкусным из-за её любви к выпечке, но почему-то именно эта квартира — местами грязная и захламлённая — кажется мне самой уютной.

Захожу за Петей в комнату, кидаю сумку на пол и осматриваюсь, пока он роется в шкафу. Не жалею о своём решении уйти из дома с ним, но постепенно к голове подкатывает волнение. Потому что я не знаю, что нам делать. Как мы будем спать. Вообще впервые на такой незапланированной ночёвке. Да и запланированные были у Лерки или у друга детства. А сейчас…

— Мы пара? — озвучиваю то, что мелькает в голове вторые сутки.

— Что? — Петя поворачивается ко мне с кофтой и штанами в руках. — Ты порой такой внезапный, что я впадаю в ступор, если честно.

— Просто, когда думаю о тебе, не знаю, как тебя обозначить. Мы вроде целуемся…

Господи, какой стыд. Зачем я вообще завёл эту беседу.

— И что, по-твоему, мы не считаемся парой после этого?

У меня, кажется, впервые сводит челюсть от смущения.

— И после того, как я сказал тебе, что хочу быть с тобой?

Он делает шаг ко мне, а меня чуть не пробирает на смех от собственной тупости. Да и Петя сам явно на пределе — вижу, как уголки его губ дрожат.

— Я ещё и почти со всей твоей семьёй знаком, — добавляет он, и я хмыкаю. — Но о них сейчас не будем. В любом случае ответ на твой вопрос положительный с моей стороны.

— С твоей стороны?

— Вообще-то твоё согласие тоже нужно, — он не сдерживает тихий смех. — Я не привык насильно втягивать людей в отношения. Хотя я и не был в нормальных.

В нормальных?

— Значит, пара?

— Выходит, что так, — Петя отдаёт мне одежду. — Переодевайся, я чай сделаю. Если хочешь, иди в душ. Лично я хочу смыть с себя весь этот вечер, — я уныло киваю. — И тебе бы поесть, а то ты к еде не притронулся. Я что-нибудь придумаю из пыли в холодильнике.

Слабо улыбаюсь. Он быстро целует меня в лоб и уходит на кухню, проведя пальцами по моей руке. От этого простого действия по ней пробегают мурашки.

Согласен с мыслью Пети о том, что нужно смыть с себя весь негатив, прилипший за семейным ужином, поэтому решаю сходить в душ. В нём обнаруживается лишь один гель, пахнущий чем-то средним между дешёвым одеколоном и мылом, — стандартный мужской выбор, как у моего отца. Как бы я ни старался не мочить волосы, в итоге и они попадают под воду, и я сдаюсь. Позволяю себе постоять под душем несколько минут, быстро моюсь и теряюсь в выборе полотенца. Их всего три, но мне всё равно страшно взять не то, хотя не думаю, что Петя будет ругаться.

Выбираю самое некрасивое — болотного оттенка с жёлтыми вставками — и надеваю предложенную одежду. Видимо, у нас один размер, потому что мне в ней очень комфортно. Отражение в зеркале не пугает как вчера, хотя синяки под глазами и правда растут с поразительной скоростью. Нужно лучше спать и меньше думать обо всём, что происходит.

Выхожу из ванной, прислоняюсь к родному косяку на кухне. Петя тоже стоит на своём родном месте — у подоконника с сигаретой во рту. На плите греется чайник, на холодильнике Ветеран и радио сверху. Всё по-старому, и от этого на сердце снова сворачивается мурчащий кот, залечивая сегодняшние раны.

— Насчёт пыли я не шутил, — говорит Петя, заметив меня. — Из еды ничего нет, не ждал тебя в гости.

— А сам не ешь?

— Не врал, когда говорил, что мне много не надо, — он делает последнюю затяжку и тушит сигарету. — Как-то привык питаться чем подвернётся, хотя это плохо. Стоит пересмотреть питание.

— Я всё равно не сильно голоден, не переживай.

— Тогда хотя бы чай с печеньем, — он выключает конфорку под закипающим чайником. — Я пока в душ, чувствуй себя как дома.

А я себя тут так и чувствую. Вроде здесь всего третий раз, но мне тут слишком хорошо.

Петя проходит мимо, снова проводя пальцами по рукаву моей кофты, и я улыбаюсь. Делаю чай, быстро выпиваю кружку, закинув в рот печенье, и иду в комнату, которую освещают только торшер и фонарь за окном. Тёплый свет, который слабо передаёт тот, что у меня внутри.

Сажусь на диван — в этот раз он разложен — и подхватываю сумку. В ней лежит альбом, и я смотрю на него несколько секунд. Привык рисовать под впечатлением от чего-то, когда эмоции захватывают, а руки сами тянутся к карандашу. Порой рисовал от боли, которую не мог выплеснуть никак иначе. Не помню, когда брал альбом, когда на душе штиль, а не буря, чем бы она ни была вызвана.

Петя, в отличие от меня, явно не торопится вылезать из душа, судя по звуку воды, и я всё же вытаскиваю из сумки альбом с карандашом.

Не думаю о композиции, о пропорциях. Просто веду линию — сначала одну, потом вторую. Два неровных силуэта. Один выше, чуть ссутуленный. Второй стоит перед ним, запрокинув голову. Я не рисую лица. Хочется передать холод улицы и тепло, которое разливается внутри, но получается с трудом. Снежинки выходят точками и короткими штрихами, будто падают прямо на лист и тают, не оставляя следов. Хочется белого — много белого, — но у меня только грифель и пустота бумаги.

Рука сама останавливается, когда я понимаю, что ещё немного — и я всё испорчу. Не хочу дорисовывать. Пусть останется наброском. Смотрю на него и сам не узнаю свой стиль, если он у меня когда-то вообще был. Может, дело в том, что я наконец рисую не предмет и не эмоцию.

Не боль, а то, что осталось после неё.

Вздрагиваю, когда замечаю ноги Пети перед глазами. Прижимаю альбом к груди, но быстро расслабляюсь. Поднимаю голову — он стоит в домашней одежде, с волос падают капли на плечи, а глаза устремлены к моим рукам, и в них явный интерес.

— Вот, — показываю рисунок. — Но получилось так себе. Хотелось передать то, что чувствовал, но для такого у меня мало опыта.

Петя рассматривает лист с улыбкой, и с каждой секундой я смущаюсь только больше. Либо не привык, что кто-то так внимательно рассматривает мои творения, если их можно так назвать, либо одного присутствия Пети для этого достаточно. Он так и молчит, а потом аккуратно опускает мою руку с альбомом.

Не успеваю ничего спросить, как он наклоняется ко мне. Ладонь ложится на затылок, пальцы зарываются в ещё влажные после душа волосы, чуть сжимаются у самых корней. Он накрывает мои губы своими. В комнате тот же полумрак, необъяснимо приятная тишина, и от этого ощущения становятся ещё ярче. Я забываю, как дышать, как держать альбом, как вообще существовать.

Я даже не сразу понимаю, что отвечаю на поцелуй. Что свободная рука уже лежит у него на плече, сминая влажную ткань кофты. Что альбом сползает между ног, но мне всё равно. Голова идёт кругом. Я не знаю, чей пульс отдаёт мне в ладони — мой или его.

Когда Петя отстраняется, я слышу только наше дыхание. Оно громче, чем я думал, и до невозможного близкое. Он проводит кончиком носа по моей щеке, и я открываю глаза.

— Красивый рисунок.

— Спасибо.

Слово даётся тяжело, но не из-за смущения. Меня накрывает совсем другим чувством — чем-то схожим с тем, что я испытал в тот вечер, когда увидел его в рубашке, но в разы сильнее. Петя отворачивается к шкафу, и я за это ему безмерно благодарен, потому что вместе с этим чувством накатывает настоящий стыд. И тревога, потому что я не знаю, что мне делать.

— У меня заниматься особо нечем…

— Я могу дальше рисовать, а ты занимайся своими делами, — перебиваю его и перекладываю альбом на ноги, закрывая признак явного возбуждения. — Вообще не обращай на меня внимания. Это я тут припёрся. Ты меня не ждал. Я найду, чем себя занять.

— Всё в порядке? — он поворачивается ко мне. — Ты так тараторишь. Тебя так смущает близость?

— Близость?

Надеюсь, он не заметил, как я чуть не заикнулся. Чувствую жар по всему телу, но лицо вряд ли покраснело — вся кровь в другом месте, и от этого мне дурно во всех смыслах.

— Ладно, неважно, — он снова отворачивается к шкафу. — Рисуй, если хочешь, а я почитаю. Нужно телевизор, что ли, купить. А то тут и правда скучно.

— Всё нормально, честно.

Аккуратно двигаюсь к стене, окончательно сминая под собой простынь. Света мало, но это далеко не самая главная причина, по которой я сейчас ничего не смогу нормально нарисовать. Петя садится с книгой ближе к торшеру. В отличие от меня он спокоен, и я ему очень завидую. Смотрю на него, не отрываясь. У меня есть для этого оправдание — он же сам согласился, чтобы я его рисовал. Правда, для убедительности нужно ещё, чтобы после моего изучающего взгляда он не увидел пустой лист.

Альбом снова на коленях, карандаш в руке, но я не могу отвести от него взгляда. Петя сидит вполоборота к торшеру, поджав одну ногу под себя, и читает. Свет падает на скулы, на шею, на ключицы, выглядывающие из-под кофты. Тени мягкие, глубокие, и мне на секунду кажется, что он сам — часть этого полумрака. Что он не сидит в комнате, а соткан из неё: из тёплого света и тихого шороха страниц.

Я провожу первую линию — плечо. Потом ещё одну — изгиб шеи. Мне хочется передать не только черты, но и тишину, в которой он сидит. Как свет обнимает его плечи. Как тень ложится на щёку. Я рисую его расслабленным, домашним, настоящим. С мокрыми после душа волосами, в, возможно, чужой для него самого мягкости. С книгой, которую он держит своими длинными пальцами.

Кажется, я стал частью той картины, что уже рисовал. Но не карандашом, а мыслями в своей голове. Ведь именно это я и представлял по ночам. Странное ощущение, вызывающее очередную волну мурашек по телу. Ёжусь, пытаясь сбросить с себя это щекочущее чувство, и Петя отрывается от книги. Смотрит на меня с интересом, наклоняя голову.

— Как получается?

Он пододвигается, откладывая книгу. Я выдыхаю, кладу альбом на ноги, а он опускает голову мне на плечо. Оно сразу же каменеет. Петя берёт альбом в руку, рассматривает рисунок, а я зачем-то задерживаю дыхание.

— Если кому-то показать твои рисунки, они подумают, что я красивый, — заключает он. — Хочу, чтобы ты нарисовал что-то акварелью. Или маслом. Никогда не хотел?

— Акварелью я рисовал, а маслом… — пытаюсь подобрать слова, отчего притихаю на несколько секунд. — Оно для меня слишком взрослое. Не знаю, как объяснить.

— По-твоему, масло — это финальный аккорд художественного навыка?

— Как минимум, карандашом ты рисуешь, а маслом пишешь, — голова тяжелеет, падает на стену за спиной. — Никогда не пробовал. У меня и акварелью-то не сильно получилось, видел же.

— Получилось, просто было очень мрачно, — он вздыхает, опускает альбом на диван. — Я уверен, что сейчас вышло бы что-то совершенно другое.

Не знаю, что ответить, поэтому просто молчу, закрывая глаза. Усталость накатывает, напоминая о тяжёлом дне и плохом сне в последнее время, и я проваливаюсь в полудрёму. Из неё меня вытягивает движение головы Пети. Чувствую дыхание на своей шее, и пульс сразу учащается.

— На тебе этот гель для душа не такой противный, — он хмыкает, снова обдавая кожу дыханием, и я почти дёргаюсь. — А я уж думал его менять. Купил по скидке неделю назад.

Внутри меня всё кричит, но наружу ни одно слово вылезать не хочет. Я бы врезал сам себе, чтобы перестать быть статуей, но меня и руки не слушаются. Отказали следом за языком и мозгом, судя по всему. Петя аккуратно берёт мою ладонь, переплетает наши пальцы, и крик внутри становится оглушающим.

— Либо ты уснул, что не очень подходит твоему дыханию, либо я тебя напрягаю своей тактильностью.

Глаза закрыты, и в этой темноте мозг снова рисует хитрого, как лис, человека, едва ли напоминающего Петю, которого я знаю. Но это точно он. И этот Петя отпускает мою ладонь и отстраняется, от чего становится почти физически больно и холодно. Открываю глаза и смотрю на его профиль — голова у стены, глаза закрыты, лицо расслаблено.

Тянусь к нему сам, касаюсь кончиком носа его шеи, и он вздрагивает.

— От тебя тоже приятно пахнет, так что можешь не…

Не успеваю договорить — Петя резко поворачивается ко мне, и его губы накрывают мои. Ладонь ложится на затылок, путается в волосах, сжимает, притягивает ближе. Кажется, он дышит так же тяжело, как я, но уже неясно, где моё дыхание, а где его.

Он целует глубже, и я лишь шумно выдыхаю ему в губы, когда он прикусывает мою нижнюю. Это отзывается внизу живота огненной вспышкой. Пальцы сами вцепляются в его кофту, комкают ткань, тянут на себя. Петя отрывается, его руки резко покидают мою кожу, и я чувствую себя брошенным.

Зрение подводит, перед глазами снова пелена, и от этого ещё обиднее. Не могу разглядеть его лица. Ухватываюсь лишь за движение рук, которыми он поправляет волосы. Слышу тяжёлое дыхание. А я хочу видеть его всего. И не только видеть.

Я хочу человека.

Парня.

Нет, его.

— Прости, я… — он запинается, рука окончательно замирает в волосах. — С ума сошёл, кажется. Лишнего себе позволил.

Слов нет, хотя мыслей столько, что в них можно потеряться. Ко мне постепенно возвращается способность чётко видеть, и я замечаю его дрожащие руки. На лице неподдельный испуг. Он смотрит на меня так, будто ждёт, что я сейчас отвешу ему пощёчину и уйду.

Приподнимаюсь на коленях, пододвигаюсь ближе. Поражён, что меня вообще слушаются ноги. По ощущениям всё тело сейчас состоит из чего-то невесомого и неподвластного человеку. Провожу пальцами по его скуле, а внутри снова вспыхивают противоречивые чувства: щиплющая нежность и чуть ли не животное желание. Почти привык к этому парадоксу, но никогда не привыкну к тому, как полярное не просто существует вместе, а создаёт прекрасную композицию. Дополняет друг друга против всех правил.

Петя выдыхает, закрывает глаза, и я сам целую его. Но оставаться на губах — преступление. Хочу изучить его всего, потому что он невероятно красив. Пусть сам он этого и не признаёт. Даже если никто не признает — плевать. Хочу впитать его образ, мысли, голос и излить на каждый лист и полотно.

Провожу рукой по его бедру, опираюсь на него, а губами иду в сторону скулы. Покрываю поцелуями выраженный угол челюсти, ухо, кожу под ним. Спускаюсь к шее, меняю опору — и Петя шумно выдыхает. Не расслабляется до конца. Я так и чувствую напряжение в его теле. Даже когда у меня не получалось что-то изобразить, я не испытывал такой досады, как сейчас. Моего опыта катастрофически мало, чтобы он расслабился. Хотя опыта у меня вовсе нет, как и понимания, почему он так напряжён.

Тем не менее он сидит, позволяя мне делать с ним, кажется, что угодно. Второй рукой — она ощущается чужой — аккуратно залезаю под его кофту. Мне самому страшно, но болезненная нежность и ужасно эгоистичное желание обладать кем-то полностью сейчас побеждают любую робость. Чувствую пальцами тепло его тела, рельеф сухого пресса, рёбра. Продолжаю целовать его шею, ключицы, угол челюсти — и так по кругу.

Пару часов назад он напоминал мне несокрушимый камень, а сейчас кажется невероятно хрупким. Его нельзя изобразить чем-то одним. Душу — акварелью: она местами темнеет, мутнеет, расплывается. Тело — карандашом: линия губ, изгиб шеи, острые ключицы.

Он пролезает рукой под кофту, когда моя ладонь лежит на его груди, и придавливает её к телу. Я отстраняюсь, облизывая пересохшие губы, — кажется, потерял счёт времени, утопая то ли в нём, то ли в том, что испытываю рядом с ним.

Он открывает глаза, смотрит уже без испуга. Чувствую, как бьётся его сердце под нашими ладонями — быстро, неразборчиво.

— Я боялся, что больше не влюблюсь, — говорит он тихо. — Но я, кажется, не влюблялся до этого.

Он усмехается, опуская голову. Моим чувствам становится так тесно внутри, что они выливаются в резкое движение. Выдёргиваю руку и обнимаю его, крепко прижимая к себе. Чувствую себя больным. У меня явно жар, почти лихорадка. И на голову я болен не меньше. Хочу впитать его в себя.

Петя не обнимает в ответ — залезает ладонью под кофту, проводит пальцами линию от копчика до лопаток, и я выгибаюсь, откидываю голову, вновь не сдерживая дрожь. Чувствую его губы на своей шее, и мне кажется, что я весь состою из этой дрожи. Даже возбуждение меркнет, потому что всё тело — натянутая струна. Его пальцы, созданные для игры на музыкальном инструменте, сейчас скользят по моему позвоночнику. Мои собственные руки слабеют с каждой секундой, и я почти падаю, разжимая объятия, но Петя придерживает меня. Лишь убедившись, что я не потеряю равновесие, отпускает и тянет край моей кофты вверх. Из последних сил поднимаю руки, и кофта улетает в неизвестном направлении.

Позволяю себе упасть на диван. Хочется закрыть глаза, но нельзя: упущу что-то важное. А сейчас важно всё — каждое движение, взгляд, игра света и тени на лице. Свет торшера лежит на его плечах, обводит контур тела. Петя снимает и свою кофту, отбрасывает её назад, садится между моих ног.

Страх напоминает о себе, но он настолько блёклый, что отвлекаться на него было бы смешно. Смущение тоже теряет важность, хоть я и предстаю сейчас перед Петей не в самом лучшем виде: полуголый и очевидно возбуждённый. Хотя мы в одинаковой ситуации. Догадываюсь по тому, как движется его грудная клетка, выдавая тяжёлое дыхание. Ниже смотреть опасаюсь.

Он аккуратно раздвигает мои ноги и нависает надо мной, опираясь руками на диван по обе стороны от лица. Мы просто смотрим друг на друга, и мне одновременно жарко и холодно. Жарко от возбуждения, которое постепенно отбирает у нежности главенство. Холодно от волнения, которое не перестаёт смешиваться с трепетом внутри. Петя медленно опускается, сгибая руки, целует меня с нежностью. Хочется, чтобы так продолжалось целую вечность, но тугой ком внизу живота и желание, сжимающее горло, так и порывают углубить поцелуй. Но тогда я будто сворую у себя момент. Глупая привычка торопиться.

Петя вновь напоминает, что мы абсолютно равны. Углубляет поцелуй, раздвигая мои губы языком. Кладу руки на его спину, прижимаю к себе. Моё желание быть с ним единым целым сейчас настолько жадное, что даже пугает. Петя поддаётся, прижимается всем телом, и я чувствую его возбуждение. Наши бёдра соприкасаются, и я инстинктивно подаюсь навстречу, зажмуриваясь от того, как остро ощущается каждое движение. Мне кажется, я весь — один сплошной оголённый нерв.

Ещё немного — и я, кажется, расплавлюсь. Кожа к коже, и каждое его прикосновение будто оставляет за собой невесомый огненный след. Пальцы Пети гуляют по моей талии, опускаются к поясу штанов. Он останавливается, и от этого я почти всхлипываю ему в губы. Он меня мучает, сам того не осознавая. Или наоборот — всё понимает, поэтому движется так медленно. Может, так и боится, хотя моё желание очевидно сейчас любому слепому и глухому.

Он отрывается от моих губ и касается шеи. Мои ладони останавливаются на его лопатках. Я ощущаю, как его тело напрягается и расслабляется, прижимаясь ко мне всё плотнее. Он проводит языком по впадинке между ключиц, и я сжимаю пальцы на его плечах. Наши бёдра двигаются сами — почти неосознанно, в смазанном, жадном ритме. Перед глазами — цветные пятна. Вдыхаю резко, с каким-то полувсхлипом.

Петя отстраняется, снова садится у моих ног. Смотрю на него, продолжая жадно вдыхать воздух. Горло уже саднит, но я не могу насытиться. Он смотрит на меня, опираясь руками на мои колени. Бегает глазами по телу, по лицу, и я вновь перебарываю желание спрятаться. Хочу, чтобы он видел, что я ему доверяю. Сейчас, кажется, даже больше, чем себе. Я и сам не могу оторвать от него взгляд.

Раньше не мог признать, что он красивый, а сейчас не нахожу ни единого слова, которое смогло бы его заменить.

Тело напрягается, когда его руки опускаются ниже, поглаживая ноги через ткань штанов. Он аккуратно тянет их за край, и я — частично преодолевая самого себя — приподнимаю бёдра. Петя медленно снимает с меня штаны, оставляя кожу обнажённой. Прохладный воздух касается разгорячённого тела. Хочется свести колени, прикрыться, но Петя мягко разводит их. Я смотрю на него и поражаюсь собственной смелости.

Я задерживаю дыхание, а сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно во всей комнате. Петя наклоняется, целует моё колено, внутреннюю сторону бедра, и я вздрагиваю, сжимая пальцами простынь. Он поднимается выше, оставляя за собой цепочку едва ощутимых поцелуев, и я уже не знаю, куда деть руки.

Закрываю глаза и не до конца понимаю, делаю этим хуже или лучше. Теперь каждое прикосновение ощущается ещё ярче, и с моих губ слетает стон. Плохо и хорошо одновременно. Я будто сейчас умру, но это будет самая приятная смерть. Чувствую, как Петя с той же аккуратностью снимает бельё, после чего продолжает покрывать мои бёдра поцелуями.

— Ты уверен?

Его голос возвращает в реальность. Мы будто тонем друг в друге целую вечность, и я уже напрочь забыл, что мы оба люди, а не что-то абстрактное. Смысл вопроса доходит не сразу, чудом цепляясь за трезвую часть рассудка. И хоть в ней бьётся тревога, она с лёгкостью игнорируется.

— Да.

Чужой голос, принадлежащий мне.

Я не открываю глаз, оставляя волнению и страху хоть какое-то пространство. Чувствую каждое его движение. Слышу шуршание простыни, а потом скрип ящика. И снова — будто спустя вечность — его горячие руки на моих бёдрах.

Пальцы касаются меня там, где раньше касался только я сам — пару раз, украдкой, с чувством стыда, от которого потом невозможно было уснуть. А теперь это делает он. Медленно, бережно. Я вздрагиваю, прикусываю губу, и из лёгких вырывается рваный выдох. Пальцы проникают глубже, и я зажмуриваюсь до белых кругов перед глазами. Это не так, как я себе представлял. Острее, больнее.

Он двигается медленно, терпеливо, и я чувствую, как тело понемногу поддаётся, а страх отступает. Я сам подаюсь навстречу, не отдавая себе отчёта. Он снова целует мои колени и бёдра. Боль постепенно уходит, а потом резкой вспышкой появляется незнакомое яркое ощущение. Я дёргаюсь, сжимая простынь, и пальцы Пети замирают. Он снова двигает ими — и меня поражает той же вспышкой. Всё снова перестаёт быть реальным.

Всегда представлял секс чем-то физическим, механическим, скучным. Но в нём нет ничего физического. Это всё — чувства. И они оголены наравне с телом.

Когда он убирает пальцы, я не сдерживаю всхлип. Он снова нависает надо мной, и я чувствую его тепло. Прижимается ближе, придерживает мои ноги, и я обнимаю его за плечи, цепляясь, как за единственную опору. Он двигается медленно, постепенно, давая привыкнуть. Я зажмуриваюсь, задерживая дыхание. Сначала кажется, что это невозможно — слишком, чересчур, невыносимо. Но потом тело само подстраивается, принимает его.

Он двигается плавно, глубоко, и я всё сильнее выгибаюсь ему навстречу. С наших губ слетают то ли всхлипы, то ли стоны. Напряжение внутри растёт, скручивается в тугой узел. Я прижимаюсь к нему ещё ближе, сжимаю ногами его бёдра, и в какой-то момент меня накрывает — резко, до звона в ушах. Я выгибаюсь, вжимаюсь в него, пальцы до боли сжимают его плечи. Глаза зажмурены, а под веками — белые вспышки, цветные пятна. Из горла вырывается что-то сдавленное. Всё тело дрожит, натянутое до предела, и отпускает только спустя несколько долгих мгновений.

Он приподнимается, не выходя из меня, садится на колени и укладывает мои ноги себе на бёдра. Я не открываю глаз, но чувствую, как он удерживает меня за талию, не давая отстраниться. Его движения становятся глубже, и мои пальцы сминают простынь где-то у головы. Мышцы на его руках напрягаются под моими ладонями, когда я тянусь к нему.

Он двигается ещё несколько раз — рвано, глубоко — и вдруг резко выходит из меня, прижимаясь бёдрами к моим. Я чувствую, как он вздрагивает всем телом, как пальцы впиваются в мою кожу, как горячие капли падают на живот. Его дыхание сбивается, он замирает на несколько секунд, и я ощущаю, как дрожит его рука, всё ещё сжимающая моё бедро.

— Всё хорошо? — слышу его голос спустя время, которое так и не обрело смысл.

— Да.

Хотя внутри меня впервые настолько ощутимая тишина. Кажется, я дошёл до пика и упал, разбившись насмерть. Петя так и сидит между моих ног, пытаясь совладать с собственным дыханием. Опирается на моё колено, хотя опора крайне сомнительная — я так и не чувствую нормально ни единой части своего тела.

Он встаёт. Слышу, как его шаги удаляются, как скрипит дверь, как тихо щёлкает выключатель в ванной. А я лежу и смотрю в потолок. Свет от торшера лежит на нём неровным пятном, и я веду по нему взглядом — от края до края, — пока в голове всё ещё зреет осознание произошедшего. Оно накатывает волной, и я снова теряюсь, потому что слишком.

Слишком много произошло за один вечер.

Слишком много чувств, которые теперь лежат внутри, как оглушённые.

Я будто выжат. Будто из меня вылили всё — и страх, и злость, и нежность, и желание. Осталась только эта странная пустота, в которой даже мысли движутся поразительно лениво.

Хочется закрыть глаза и не открывать их как можно дольше.

Петя возвращается — слышу шаги, а потом чувствую прикосновение к животу. Он вытирает его несколько раз, после чего встаёт и снова уходит. Я открываю глаза, провожаю его взглядом, но не могу заставить себя подняться. По ощущениям я сейчас врасту в диван, потому что так и не чувствую границ собственного тела. Будто чувства прошли сквозь кожу и покрыли меня с головы до пят. Всё же аккуратно поднимаюсь и не без усилий сажусь на край дивана. Ноги касаются прохладного пола, и это отрезвляет.

В ногах слабость, в животе — непонятная тяжесть, и ещё более непонятная пустота ниже. Непривычные ощущения. Слышу, как открывается форточка, и осторожно встаю.

Пол холодный, вынуждает поджимать пальцы. Стараюсь беззвучно пройти на кухню, но скрипучая половица всё же выдаёт меня. Петя стоит у окна, и свет фонаря обводит его силуэт. Ощущаю себя полным дураком, потому что даже после произошедшего мне тяжело опускать взгляд ниже его талии.

Петя поворачивает голову в мою сторону, сделав затяжку. Я подхожу, опираюсь на шершавый подоконник.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает он уже своим обычным голосом.

— Думал, будет хуже, — отвечаю с улыбкой. — Мне с тобой хорошо.

Он улыбается в ответ, выпуская дым. Смотрю в окно — за ним так и падает снег. Ложится на землю, набравшись уверенности, но я понимаю, что с утра он растает под солнцем. И мне, как и ему, совсем не хочется, чтобы это утро наступало.