17. Прожжённая дыра

Утро приходит резко — рингтоном, разрывающим тишину. Подскакиваю первым и теряюсь, не сразу понимая, где я. Голова отдаёт болью, как и нижняя часть тела. Петя тоже просыпается, судя по хрипу справа. Телефону плевать на моё состояние: продолжает бить по ушам, и я аккуратно нагибаюсь, пытаясь нащупать его в сумке. Когда мелодия начинается по пятому кругу, у меня наконец получается, и я выдыхаю, увидев, что звонит не мама.

— Ты где, чувырла? — следом за рингтоном подпитывает мою головную боль Лерка. — Хоть бы предупредил, я ж сдохну на этих лекциях…

Она продолжает сетовать на свою тяжёлую судьбу, и я, кажется, не облегчу её положения, если расскажу обо всём произошедшем. Поворачиваюсь к Пете, ловлю его сонный, но уже встревоженный взгляд. Одними губами обозначаю имя подруги, и он кивает, закрывая глаза.

— Чего молчишь, а? — завершающий штрих негодования.

— Давай после пар у фонтана встретимся, — тру переносицу, но это не особо помогает прийти в себя. — Только напомни, до скольки они сегодня.

— Ты вообще там кукухнулся? До двух они.

— Я даже день недели не помню, — честно признаюсь, откидываясь на подушку. — Тогда буду у фонтана ближе к половине третьего.

— Сок мне по дороге купи.

— Хорошо.

Соглашусь сейчас даже дом ей купить, хотя у меня из финансов только Копейка в приюте. Лерка быстро сбрасывает трубку, получив положительный ответ, и я выпускаю телефон из рук. Он скатывается с подушки, падает на пол, но сил поднимать его нет. Физически плохо, а внутри снова неразбериха. Там уже все черти ноги сломали, по ощущениям, пока пытались разобрать завалы.

Не помню, как вчера уснул. Вроде сходил ещё раз в душ, поговорил с Петей о какой-то книге — сейчас и названия её не скажу. Осталось только ощущение его объятий, а дальше темнота. Вчерашний вечер кажется чем-то нереальным и до ужаса сумбурным. Но мне хватает и нескольких минут раскопок здравых мыслей, чтобы прийти к выводу — я ни о чём не жалею.

Наверное.

Единственное, в чём я уверен — я уже ни в чём не уверен.

— Забыл напомнить тебе про будильник, — говорит тихо Петя, и я зачем-то киваю. — И сам не поставил. Сколько времени вообще?

— Судя по недовольной Лерке, где-то десять. Звонила после первой пары, потому что после второй я бы уже оглох от её ругательств.

Петя хмыкает и притихает. За окном шумят дети, кто-то постарше ругается, чья-то машина не заводится. Цепляюсь за эти звуки, чтобы снова не провалиться — в сон или в мысли. Второе пугает сильнее, потому что вывод, к которому я пришёл, меня вполне устраивает. Нет сил держать глаза открытыми, хотя уснули мы, кажется, не так поздно. Вымотан окончательно, но, надеюсь, не бесповоротно.

— Я схожу в магазин, — говорит Петя, и я нехотя открываю глаза, поворачиваю к нему голову. — Куплю продуктов и что-нибудь приготовлю, а ты отдыхай. Судя по разговору, в институт ты не собираешься.

— Хорошо. Купи ещё таблетки от головы и сок яблочный, а то у меня нет сил даже в магазин зайти.

— Первое у меня есть. Чем ты старше, тем больше аптечка, — он тоже поворачивает ко мне голову. — Куплю, что нужно. Сильно плохо?

— Мне никак, — чувствую себя почти виноватым, но отвечаю честно. — Из меня будто душу вытащили. Но это не из-за тебя, это всё остальное. Наверное, это странно…

— Выкидывай это из головы. Чувства в целом не могут быть странными, — он тычет пальцем мне в лоб, я жмурюсь, и он быстро накрывает его холодной ладонью. — И всё равно себя виноватым чувствую. У тебя вчера был не самый лучший вечер, а я не сдержался.

— Вообще-то я сам к тебе полез, — выражаю недовольство, дёргая головой. В виски снова ударяет боль. — Я не жалею ни о чём. Просто устал из-за ссоры с мамой. Пройдёт, когда отдохну.

Говорю, а сам не верю. Потому что без понятия, как мне отдохнуть. Физическую усталость убрать легко, а душевную как? Да и не понимаю, от чего устал. Сам себя не узнаю.

Вчерашний вечер обжигал и, кажется, прожёг во мне дыру. Я чувствую её почти физически — будто в лист бумаги ткнули непотушенной сигаретой, и края раны до сих пор тлеют, расползаются, осыпаются пеплом.

— Я вчера испугался не только из-за этого, если честно, — Петя отворачивается, закрыв глаза, а я напрягаюсь. — В моей жизни был один случай, когда я думал, что всё взаимно, но по итогу оказался ублюдком.

— В плане? — поворачиваюсь к нему всем телом, впитывая его профиль взглядом.

— Да я сам не понимаю до конца, но вина сидит внутри и вылезать отказывается. Правда, со временем к ней прибавились злость и обида, но они не так сильно влезли под кожу.

— Тебе до сих пор больно?

Глупый вопрос — ответ очевиден.

— Не знаю.

И я не понимаю, врёт он или нет. А если врёт, то мне или себе. Всё равно становится неприятно. Ещё неприятнее от того, что я не могу ничего спросить. Меня же просили не трогать душу. Петя сказал, конечно, потом, что был глуп, но я так и не уверен, снимает ли это признание то ограничение.

А после вчерашнего оно кажется абсолютно неправильным, почти карикатурным. Чуть не усмехаюсь от глупости мысли, промелькнувшей в голове. Я распахнул перед ним душу, впустил в себя во всех смыслах, а сам будто топчусь у закрытых ворот. Хотя изнутри идёт свет такой силы, что мне хватает и его.

Тишину снова нарушает звонок, но эта мелодия мне незнакома. Петя издаёт измученный стон и встаёт с кровати. Перелезает через меня, идёт в коридор, и я тоже нахожу в себе силы приподняться. Одеться вчера не удосужился — от этого ещё меньше хочется стягивать с себя одеяло.

Разрываюсь между любопытством и тактичностью. Стараюсь не прислушиваться к разговору Пети, но уши сами вылавливают обрывки фраз. Они мне, правда, ничего не дают, но успеваю понять, что он планирует с кем-то встретиться.

— Во сколько ты планируешь уйти? — Петя заходит в комнату, прикрыв телефон ладонью.

— В два выйду, если не помешаю.

— Приезжай после двух, — говорит он в трубку.

Через несколько секунд Петя прощается и завершает вызов. Разглядывает меня, и я всё отчётливее различаю жалость в его глазах.

— Таня хочет сегодня заехать.

— Хорошо.

Петя смотрит на меня ещё несколько секунд. Потом подходит, садится на диван у моих ног, откидывает телефон и берёт мою ладонь в свою. Ничего не говорит, не смотрит на лицо — разглядывает руку, продолжая гладить кожу. Внутри разливается тепло, но его не хватает даже на улыбку.

— Точно всё нормально? Я не про самочувствие.

Имею ли я право вообще расспрашивать про то, о чём он сказал? Связано ли это с тем другом из приюта? С тем парнем, с которым он жил? Со школой, из которой уволился? С тем, почему он казался поначалу таким серым?

Столько вопросов, но я лишь мотаю головой, и боль, отдающая в виски, уже не так сильно бьёт по ним.

Кажется, внутри не штиль, а момент перед цунами. Когда вода уходит, но неизбежно обрушится, снося всё на своём пути.

Уверен, что он ответит на все мои вопросы. Но я не умею их задавать. Сколько меня ругали за любопытство. Сколько раз я наблюдал за бестактностью мамы.

А я безумно боюсь быть похожим на неё.

Не могу переступить через себя. Буквально топчусь на себе.

Петя подносит мою руку к губам, целует её, и все тревожные мысли разлетаются от неожиданности. Прикладывает мою ладонь к своему лбу, закрывает глаза.

— Я всё равно себя изнутри сжираю, если честно, но это мои проблемы. Просто знай, что ты мне очень дорог. Я всё пытаюсь найти более красивые слова, чтобы отплатить тебе за твои рисунки. Отблагодарить за то, что ты сделал для меня. Но в голове лишь каша из ужасно банальных фраз.

И сразу становится не так важно, врал ли он тогда, потому что сейчас он точно искренен. И хотя мне должно быть приятно от этих слов, но в груди чувствую укол.

— Я ничего не сделал.

Говорю и сразу жалею. Правда вылетела без разрешения — слишком быстро и незаметно. Петя улыбается, опускает мою ладонь, не переставая держать её. Так и не смотрит на лицо, наблюдая за движением пальца на костяшках.

— Начнём с того, что мне много и не надо было, — в его голосе ничем неприкрытая нежность, которая отдаёт в груди уже приятной болью. — Нужен был пинок под зад. Выражусь грубо, раз я разучился говорить красиво.

— То есть ты влюбился в меня, потому что я пнул тебя под зад?

Начинаю беззвучно смеяться, хотя это кажется сейчас неуместным. Облегчение приходит внезапно — застаёт врасплох, — и я будто немного оживаю. Не знаю, это особенность моего организма переключаться между эмоциями, загораясь как спичка. Или целебное свойство влюблённости. Или Пети, который сам начинает тихо смеяться и наконец поднимает голову.

— Люди говорят, что противоположности притягиваются, слышал о таком? — он смотрит на меня выжидающе, и я киваю. — А мы одновременно противоположности, но очень одинаковые.

— Два полярных чувства, которые почему-то друг друга дополняют.

Говорю это скорее сам себе, потому что не перестаю думать об этом всё чаще с момента нашего первого поцелуя. Петя, к счастью, не требует объяснений.

— Плевать, что ты напоминаешь меня, суть не в этом. Это скорее была отговорка. Сначала для самого себя, потому что не хотел признавать собственный интерес, который возник слишком быстро. Сам от себя не ожидал. Потом не мог сказать тебе прямо, почему хочу тебя видеть и что-то делать.

Он замолкает, а я закрываю глаза, ощущая ещё острее нежные поглаживания.

— Я бы мог сказать, что ты сделал, но не хочу подпитывать твою уверенность в том, что ты должен что-то сделать, чтобы понравиться.

И эти слова наталкивают на мысль, которая немного проясняет голову. Легче мне не становится, потому что мысль эта в том, что мне противно от самого себя. Объясняет моё состояние, но не даёт никакого решения проблемы.

Я окончательно запутался в том, что из себя представляю. Родители слепили что-то из меня, и я порой добавлял на этот изуродованный образ свои шматки глины, пока никто не видел. Пытался исправить ситуацию, но получилось только хуже. Мама права только в том, что наталкивает меня на мысли о жизни, которая ждёт после университета. Сейчас он даёт моей жизни стабильность, хоть и выматывает.

А что дальше?

И если маму интересует семья и вопрос денег, то в моей голове всё куда катастрофичнее. От мысли, что я буду работать в каком-то офисе до вечера, приходить домой, смотреть телевизор, разогревая вчерашнюю еду, а потом ложиться спать, — хочется повеситься. Но внутри сразу раздаётся голос отца, напоминающий о том, что я ничего не понимаю. И что такая жизнь — нормальная, правильная, взрослая.

Моё увлечение и правда не обеспечит мне жизнь. Даже в маленькой квартире, хотя и её у меня нет. Я без понятия, чем хочу заниматься, кем хочу стать. Противлюсь родителям, которые перетянули удавку на моей шее, но не могу ничем парировать их слова, потому что в голове пустота.

Я и правда глуп и молод.

— Очень не хочу, чтобы вчерашний вечер повторился, — говорит Петя, и я невольно вздрагиваю, но он никак на это не реагирует. — Надеюсь, что тебе больше не захочется бежать из дома. Но знай, что тебе есть куда прийти, даже если меня не будет.

Он опускает мою руку на одеяло, встаёт, выходит в коридор. Возвращается через пару минут, снова садится передо мной со сжатой в кулак ладонью.

— Я, конечно, обычно либо на стоянке, либо дома, но тем не менее, — он разжимает кулак, и я вижу на его ладони связку ключей. — В сторожке спать не очень комфортно, так что в следующий раз иди ко мне. Можешь не предупреждать, просто приходи. Договорились?

Поднимаю руку, но быстро опускаю её, как и голову.

— Тебя правда устраивает твоя жизнь сейчас?

Петя молчит какое-то время. Наверное, снова выпал в осадок от внезапности моего вопроса. Но мне почему-то сейчас очень важно услышать его ответ.

— Смотря о чём ты, — поднимаю голову, Петя смотрит в сторону. — Сейчас она налаживается не без твоей помощи, так что устраивает.

— Я про твою работу и жизнь в этой квартире.

— Вполне. Мне спокойно, и я не гонюсь за чем-то большим, хотя люди, подобные твоей маме, меня явно за это осудят, — он усмехается, поворачивается ко мне. — У меня есть мечты, но пока что не готов возвращаться к их реализации. Но до общения с тобой я даже не думал возвращаться к ним. Почти забыл, чего хотел, — Петя улыбается, и мне остаётся завороженно на него смотреть. — В жизни вообще всё делится на «нужно» и «хочется». Главное, чтобы всё не перевешивало в одну сторону, а то либо загнёшься ты сам, либо твоя жизнь пойдёт под откос. Ты молодец, что учишься, хотя тебе едва ли интересно это направление. Но два года уже позади, так что стоит довести учёбу до конца, чтобы иметь диплом — это всё равно какая-то опора в плане работы. И молодец, что продолжаешь рисовать. Это уже опора для тебя. А твоя семья давит в одну сторону весов, что в корне неверно. Не знаю, откуда у твоей мамы такая вера в то, что ты ничего не понимаешь. Это раздражает больше всего.

— Думаешь, она не права? — усмехаюсь, отворачиваюсь к окну. — Я и правда ничего не понимаю, как мне кажется. Плыву по течению, но после университета окажусь в стоячей воде.

— Веня, у тебя семь утра, — Петя берёт меня за подбородок, поворачивает к себе, и я хмурюсь. — Вспомни, что говорил мне сам.

Пытаюсь понять, о каких семи утра речь, но в голову ничего не приходит. От тяжести мыслительного процесса даже голову становится держать не по силам — почти вишу на его руке.

— Ты сам говорил, что можно смотреть на жизнь, как на циферблат часов, — поясняет наконец Петя, и его улыбка становится ещё мягче. — Так вот, у тебя ещё не все петухи даже проснулись. Я в такое время до чашки кофе и сигареты вообще не соображаю, если что. Это сегодня ты меня видишь из-за непривычки в более-менее адекватном состоянии с утра. А потом будешь видеть, как что-то помятое и недовольное ползёт на кухню, проклиная весь белый свет.

Картина сама рисуется в голове. Сонный Петя со взъерошенными волосами, ползущий на кухню, завёрнутый в одеяло. Как он стоит у окна с недовольным лицом и сигаретой в зубах, чиркает зажигалкой и невнятно ругается под шум закипающего чайника. От этого хочется смеяться, и я невольно улыбаюсь.

— Тебе будет где жить после университета, — продолжает Петя. — У тебя замечательная тётя, которая не давит. У тебя есть я и моя скромная обитель. Если даже оба будем работать на посредственных работах — справимся. Если захочешь чего-то большего — напряжёмся, — он убирает ладонь от моего подбородка и кладёт её мне на щёку. — А вообще я недавно подумал, что хочу показать тебе мир. Стало паршиво от того, что у меня нет такой возможности сейчас. Ты был где-то вообще?

— Не был.

Мечтал путешествовать раньше. Грустил, когда думал о том, что никогда не ездил даже по России. А о загранице и мечтать не смел — никто из моей семьи там не был, и я будто заранее поставил на этой идее крест, переместив её в раздел несбыточных мечт.

— Значит, у меня есть два года, чтобы подкопить хотя бы на одну хорошую поездку. Куда бы ты хотел поехать?

— Если честно, последние два года мечтаю о кое-чём, за что Лерка прозвала меня пенсией, — отвечаю, сдерживая смех от воспоминаний о её причитаниях. — Хотелось бы в круиз на теплоходе по Золотому кольцу. Представляешь, как это скучно?

— По-моему, прекрасный вариант, — Петя тоже смеётся. — На это вполне можно накопить, и это отличная возможность побывать сразу в самых красивых городах страны. Вот мы и нашли, куда тебя вынесет течение. Вряд ли Волгу можно назвать стоячей водой.

Вопрос о том, что будет дальше, накрывается бесконечной нежностью от его слов, взгляда и уверенности, что всё и правда получится. Я тянусь к Пете и быстро целую его в губы. Хотелось бы не быстро, но едва ли целоваться с утра — лучшая идея.

— Так ты принимаешь моё предложение? — Петя поднимает ключи, о которых я успел забыть, на уровень головы.

— Конечно. Спасибо.

Петя улыбается, вкладывает мне ключи в ладонь, лежащую на одеяле, и целует в лоб.

— Я в магазин. И немного прогуляюсь, чтобы проветрить голову. Не стесняйся, делай тут, что хочешь. Таблетки на столе.

Петя встаёт, а я смотрю на ключи в ладони. Если думать об опорах как о чём-то буквальном, физически ощутимом, то эта связка становится одной из колонн, что поддерживает шаткую конструкцию внутри меня.

Другой колонной является рисование, хотя для меня оно скорее несущая стена. Вынь её из меня — и я умру. Всё разрушится, и из-под этих завалов меня уже никто не вытащит, потому что внутри останется беспросветная тьма с кучей обломков.

Думать о второй опоре долго не приходится. На ум сама собой приходит Лерка. Видимо, я сам порой не понимаю, насколько эта дружба мне важна, хотя её ценность не отрицал никогда. Это точно не та дружба, что кончится после учёбы, — я в это верю, и оттого действительно чувствую в себе больше сил. Кажется, часть меня уже состоит из Лерки: её подколов, рассказов, нелепых фраз, асимметрии, хаоса — и при этом непоколебимого спокойствия в стрессовых ситуациях.

Дальше уже тяжелее. Тётя и наш магазин. От этой мысли больше грустно, чем хорошо. Потому что она стала мне семьёй куда более близкой за эти два года, чем собственные родители. Я с детства радовался, когда мы приезжали к ней на выходные или праздники, а сейчас эта любовь окрепла. Она никогда не говорила мне громких слов, но в каждой её попытке вразумить маму, в тарелке супа после тяжёлого дня, в похлопывании по плечу после разговора по телефону с отцом — я чувствую что-то громче любых слов.

И Петя.

Он сам пролез внутрь и стал опорой, по ощущениям, без моего ведома. Одновременно крепкой, но пока не до конца сформированной. Я вижу в нём того, на кого могу положиться, но будто пока не готов полноценно принять эту помощь по какой-то из причин.

Слышу звук входной двери и отмираю. Заставляю себя скинуть одеяло и встать. Это действие сразу напоминает, что тело, как и душа, не до конца оклемалось от вчерашнего, и я морщусь. Кладу ключи на столик у дивана, выпиваю таблетку на кухне и медленно плетусь в ванную. Вспоминаю слова сестры Лерки про контрастный душ, который приводит голову в порядок, но быстро жалею о своём решении, когда холодная вода обжигает тело после горячей. Кажется, вся жизнь состоит из странных противоречий.

Встаю посреди комнаты. Тело просится обратно на диван, но любопытство тянет меня к шкафу и полкам. Разглядываю корешки книг, провожу по ним рукой. На нижней полке вижу тетради и альбом. Мне вроде дали разрешение делать всё, что хочется, поэтому отправляю тактичность куда подальше. В тетрадях не нахожу ничего интересного — список продуктов, какой-то рецепт, подсчёт финансов. От последнего сразу становится тошно, и я убираю всё на место.

Тянусь к небольшому альбому, раскрываю его и почти разочаровываюсь. Он не заполнен — вижу только пустые прозрачные окошки. Листаю страницы и наконец натыкаюсь на первую фотографию. Сразу узнаю Таню, только на этой фотографии её волосы напоминают сахарную вату — завиты до такой степени, что она ещё больше похожа на облако, которым показалась в первую встречу. Она улыбается, обнимая Петю, и мне самому хочется улыбнуться. Они одеты в одинаковые олимпийки фиолетового цвета и держат в руках за хвост рыбу. Судя по реке на заднем плане, это был выезд на рыбалку. Петя выглядит счастливым, расслабленным, и я неосознанно провожу пальцем по фотографии.

После трёх пустых страниц снова нахожу фотографию. Опять Таня, Петя, но на этот раз на фото есть ещё один парень. Вглядываюсь в его образ с предельной внимательностью. Рыжие волосы, большой нос, огромная широкая улыбка. Он стоит слева от Пети, наваливаясь на него всем телом, от чего сам Петя косится, чуть не падая на Таню справа от него. Они стоят на фоне обычной бетонной стены, у парня в руках бутылка пива. От этой фотографии улыбаться почему-то совсем не хочется, хотя Петя и на ней выглядит счастливым. Тем не менее, задерживаюсь на ней дольше чем на предыдущей.

Просматриваю остальные страницы, но они оказываются пустыми. Когда я готов сдаться и убрать альбом, из него выпадает лист. Откладываю альбом, нагибаюсь, поморщившись, и поднимаю его — это большая фотография. Сразу напрягаюсь, потому что вижу на фото школьный класс. Судя по надписи снизу, девятый «А». Обычная школьная фотография, где все дети сидят рядами, друг за другом, с именами под ними. В центре стоит женщина лет пятидесяти в рубашке и рядом с ней парень, но у него нет лица. Вместо него та же прожжённая от сигареты дыра, которую я ощущал в груди. Сомнений в том, что это Петя, у меня нет.

Цепляюсь за это взглядом и только потом замечаю, как перечёркнуто лицо одного из учеников. Следы от ручки, по которым я провожу пальцем, чувствуя нажим, с которым они были оставлены. Дарья Крылова. Одно из моих любимых женских имён — это я понял при знакомстве с сестрой Лерки. И красивая фамилия, хотя сейчас она давит на те крылья за спиной, что я порой чувствую. Становится тяжело. Видимо, это та самая ученица, которую упоминал Петя.

Что произошло?

И снова я возвращаюсь в те мысли, которые с меня по крупицам убирал Петя. Они вновь налезают на меня, закрывая всё хорошее внутри. Физически ощущаю давление, будто воздух вокруг меня начинает сгущаться.

Мне до жути страшно и интересно, но не уверен, что имею право ковырять чьи-то раны. С другой стороны, мы все состоим из таких ран, и я будто никогда не узнаю человека, к которому привязался, если не услышу то, через что он прошёл. Каким бы хорошим он ни был сейчас, как бы ко мне ни относился — я хочу знать его. А мне запрещают: он, я сам, голоса в голове, паническая боязнь быть похожим на маму с её бестактностью. Собственная глупость и любовь создавать проблемы из воздуха.

Понимаю, что мысль о том, как я себе противен, никуда и не уходила.

Убираю фотографию в альбом, кладу его на место под тетрадями и хватаюсь за голову, которая готова лопнуть. Кажется, я задохнусь, если сейчас не уйду. Загрызу себя мыслями и останусь истекать кровью.

Быстро одеваюсь, подхватываю сумку и ключи. Почти выхожу из комнаты, но разворачиваюсь. Вырываю кусок листа из альбома, нахожу ручку и пишу небольшую записку. После этого быстро вылетаю из квартиры, не застегнув куртку, и кое-как закрываю замок. Выхожу из подъезда, воровато оглядываясь по сторонам. Когда понимаю, что Пети нигде не видно, почти бегу. Не знаю куда, но мне снова всё равно. Это очередная попытка убежать от себя, и я заранее знаю, что у меня не выйдет.

Замедляю шаг, когда пересекаю пару дворов, но не могу остановиться. Кажется, умру со стыда, если встречу Петю, потому что я позорно сбежал. Ещё и наврал в записке, написав, что мне срочно понадобилось уйти. Выхожу на главную улицу, перехожу дорогу, иду по незнакомым дворам дальше, стараясь не прислушиваться к тому, что внутри.

Сдаюсь и достаю из сумки плеер. Замедляю шаг настолько, что еле плетусь. Передо мной шоссе, полно людей, огромный торговый центр, справа от которого трамвайное депо и полуразрушенное здание. Стоит за высоким бетонным забором, исписанным множеством фраз между разноцветными граффити.

Когда тебя не слышат,
Для чего кричать?

Вижу почти удачную попытку изобразить Цоя чёрным и цитату из его песни, перечёркнутую красным. Нелепый кот со слишком длинными усами. Цепляюсь взглядом за фразу: «Если Даша думает, что я по ней страдаю — она права» и усмехаюсь. Люди идут за моей спиной, куда-то торопятся, а передо мной огромная стена с историями жизни десятков людей.

Сдаваться или нет,
Но все равно гореть.

Вижу двух человечков, держащихся за руки. Они похожи на тех, которыми обозначают женские и мужские туалеты. Их головы соединены какой-то нотой, напоминающей букву «П» — никогда не мог запомнить их названий. Так просто, но невероятно красиво. Рядом снова чьё-то послание: «Я ненавижу твои рыжие волосы». Перенимаю часть боли незнакомца, вспоминая то фото. Даже не знаю, от чего мне не по себе. От глупой ревности или обиды на то, что во мне не хватает смелости спросить то, что тревожит душу. Бешусь сам на себя, что мне и правда не даёт это покоя.

Ты можешь помолчать,
Ты можешь петь,
Стоять или бежать,
Но все равно гореть.

Устал молчать. Я делал это, кажется, всю жизнь по множеству причин. Потому что надо, страшно, опасно, больно, тяжело. И это привело к тому, что я ничего не знаю. Сделал первый резкий шаг, оттолкнув маму, но не учёл, что передо мной пропасть. Влюбился в хорошего человека — я в этом не сомневаюсь, — но не учёл того, что внутри него для меня та же тьма, в которую я боюсь зайти.

Очередной ярлык навешивается рядом со старыми. Глупый. Несмышлёный. Чересчур любопытный. Слабый. Нелепый.

Трус.

«Если смерть неизбежна, зачем бояться?» — спрашивает надпись в конце забора. И я с ней согласен. Не хочу больше бояться и молчать.