18. Три колонны и одна трещина

Сформулировав причины усталости, я смог почувствовать едва ощутимое облегчение — будто кто-то приоткрыл форточку в душной комнате, и в неё скользнул холодный, отрезвляющий воздух. Туман в голове, сидевший там последние несколько дней, а может, и лет, немного рассеялся. Правда, чтобы избавиться от всего остального — проблем, страхов, дурацких загонов — потребуется куда больше времени и усилий.

Уличные часы у рынка показывают двенадцать дня. Придётся мёрзнуть ещё пару часов: идти домой не хочется, а возвращаться к Пете сейчас будет странно. Гуляю мимо отделов, разглядывая продукты и людей. Замечаю Саби с братом у палатки с шаурмой, но им на меня фиолетово — заняты ожиданием упавшего куска еды. Хвосты ходят ходуном, и от этого зрелища внутри становится и тепло, и чуточку тоскливо.

— О, знакомые лица!

Кажется, хвосты меня загипнотизировали — я и не заметил, как ко мне подошёл Гриша.

— Как дела, молодёжь? — продолжает он, сворачивая пакет с батоном. — Нарисовал чего или пока времени не было? Или ты ко мне как раз шёл?

— Здравствуйте, — смущённо улыбаюсь. — Я… шёл, куда глаза глядят, если честно. У меня встреча с подругой через два с половиной часа, так что гуляю.

— Так пойдём ко мне.

Он не заинтересован в моём согласии, поэтому уже через секунду разворачивается и шагает в сторону своего магазинчика. Я только рад не мёрзнуть на улице и пообщаться с человеком, который меня, кажется, понимает, поэтому без раздумий плетусь следом.

— Как успехи? — спрашивает Гриша, скидывая куртку в угол, когда мы заходим внутрь.

— Я попытался немного, но вышла, как вы и говорили, грязь.

Под терпеливым взглядом Гриши выуживаю из сумки альбом и протягиваю ему. Он принимает его с улыбкой, кладёт на прилавок и потирает руки в явном предвкушении. Мне же почти стыдно, что я ничего толком не нарисовал. То, что я ему предлагаю, — моя нагая боль, выплеснутая на страницы, но точно не рисунки.

Гриша вытаскивает из-за прилавка пошарпанный табурет, ставит его ближе к углу, куда ранее отправилась куртка, и указывает на него.

— Раздевайся и садись, — он достаёт очки, протирает их краем рубашки. — У меня радиатор новый, дочка притащила. Так что в куртке стухнешь от духоты и жары. Не голодный?

Он смотрит на меня, наклоняя голову, а я понимаю, что на самом деле голоден. Уже не помню, когда ел нормально, и желудок сводит спазмом. То влюблённость, то стресс — я так в скелет на ножках превращусь. Или в каркас из оголённых нервов, судя по тому, как себя чувствую в последнее время.

— На самом деле поел бы, — признаюсь с тенью смущения, опускаясь на табуретку. До сих пор больно. Куртку закидываю за спину и от этого чуть пошатываюсь — то ли из-за неустойчивой табуретки, то ли из-за собственной слабости. — А то я тут сейчас всех покупателей распугаю урчанием живота. Его скоро за километр слышно будет.

— Ой, да их тут и так порой днём с огнём не сыщешь. И место не самое лучшее, и художников сейчас мало. А те, что ещё не вымерли, либо достаточно богатые, чтоб закупаться в местах посолиднее, либо христарадники, как и я. Выползают из конуры раз в месяц.

— А есть богатые? — невольно усмехаюсь.

— Запомнил одну фразу, которую мне Петя сказал, когда мы с ним болтали, — Гриша шуршит пакетами, стоя ко мне вполоборота, а я навостряю уши при упоминании дорогого сердцу имени. — Он же учился в педагогическом, это я хорошо запомнил. Говорил, что им одна преподавательница сказала: «Работа учителем — это хобби, которое должен оплачивать вам муж». Так вот, — он поворачивается ко мне, протягивает бутерброд с двумя кружками колбасы, — у нас то же самое. Пока ты добьёшься признания, сто раз пожалеешь, что тебя потянуло в эти дебри. Потому богатеи — либо пенсионеры, либо молодняк, которому дали волю творить родители, обеспечивая всем нужным.

— Но вы же не жалеете?

Принимаю бутерброд, отправляю сразу половину в рот, на что Гриша тихо смеётся.

— Судя по тому, какой ты голодный, и что о тебе говорил Петя, тебя явно к разряду богатеев не причислить. Ещё будешь?

— Я… в последнее время нервы шалят, вот и забываю поесть.

Гриша кивает, поворачивается и сразу ныряет обратно в пакет, судя по звукам.

— Я вообще стараюсь ни о чём не жалеть, — говорит он с улыбкой, судя по голосу, и я не сомневаюсь в правдивости этих слов. — Так ведь и фляга может свистануть. Но в твоём возрасте она у меня свистела ещё как, это нормально.

Он отдаёт мне ещё один бутерброд, когда я расправляюсь с первым, и вытирает пальцы тряпкой. Даже не могу понять, какого она цвета — вся её площадь покрыта следами краски. Она сама уже напоминает произведение искусства непонятного жанра.

Я с волнением наблюдаю за тем, как Гриша садится и открывает альбом. Сначала улыбается, но на второй странице брови уходят вниз, между ними появляется складка, и у меня чуть не застревает кусок в горле. Заставляю себя проглотить, едва не закашливаясь. Мало того, что мне тяжело показывать свои работы, а тут ещё и настоящий художник.

Никто не говорил мне ничего плохого про мои рисунки, если не считать родителей или Лерку со смехом над первой попыткой её изобразить — хотя и в ней было тепло. Даже не знаю, как отнесусь к настоящей критике, и от этого уверенность в себе снова пошатывается, хотя Гриша ещё ничего не сказал. От напряжения отвожу взгляд к двери и маленькому окошку.

На улице — серость. Быстрее бы пришла полноценная зима, запорошив всё снегом. Лерка опять закидает меня снежками, а потом будет ворчать, что у неё замёрзли из-за меня руки. Аня с тётей будут ещё больше препираться по утрам, когда сестра захочет выйти в юбке. И весь сквер будет увешан новогодними украшениями — гирлянды на ёлках, светящиеся снежинки между еловыми стволами.

Хочу погулять там с Петей. Интересно, получится ли провести вместе праздники? Пете вряд ли есть с кем их проводить, так что всё зависит от меня.

Мне, к удивлению, совсем не тяжело думать о том, что придётся давать отпор родителям, которые считают Новый год исключительно семейным праздником. Я с ними согласен, конечно, но не считаю нас семьёй, подходящей под праздники. Тяжелее представлять, как Петя отмечал прошлый Новый год. Наверняка один. Может, вообще работал. Чувствую себя почти обязанным исправить это недоразумение. Сидеть в обнимку в полночь или стоять на площади в скоплении людей под бой курантов. Там будет такая толпа, что я, возможно, даже смогу взять его за руку.

— И чего ж тебя так гложет, а? — спрашивает Гриша, и я резко поворачиваюсь к нему, вылетая из построения наполеоновских планов на праздники. — Для первых попыток крайне недурно, но ты по ощущениям наплакал акварелью на листы.

— Да у меня всё нормально, но близкому человеку плохо… — о своих проблемах говорить не хочется, а о другой больной теме — сложно. Мозг с трудом подбирает слова. — Хочу ему помочь, но не знаю как. Хотя он говорит, что я и так ему помогаю, но этого мало. Я даже не знаю, что было в его жизни, почему он тоскует. А спросить не могу, — слова начинают вылетать сами, Гриша смотрит на меня поверх очков. — Боюсь быть похожим на маму, которая лезет ко всем с бестактными вопросами. Боюсь снова его ранить. Боюсь, что не имею права лезть к нему в душу. Да и он просил не делать этого, хоть потом вроде и забрал свои слова.

— Вот тебе делать нечего, — усмехается Гриша, и у меня расширяются глаза. — Лезешь в чужую боль, пытаешься помочь, а у самого в голове явно не лучше. Ты ж ещё в нашу первую встречу выглядел как неваляшка. В одном взгляде растерянности хватит на десять людей. Если ты из-за этого есть забываешь, то прекращай забивать себе голову этой хренью.

Поразительно точное сравнение. От него ещё больше впадаю в осадок. Наверное, так себя чувствовал Петя, когда я сыпал своими бредовыми мыслями.

— У меня проблем особо нет, — жму плечами. — С родителями неразбериха, универ задолбал. Это же обычное дело в моём возрасте.

— Для меня твои проблемы — туфта, спору нет, — Гриша закрывает альбом, кладёт ладонь на обложку. — Потому что мне скоро полтинник, и я бы с радостью снова на денёк стал сопляком, который на парах дрыхнет и с мамой ругается. Но в твоём возрасте это бы меня к земле припечатывало, так что оценивай не масштаб проблем, а их влияние на тебя. Открою страшную тайну, — он протягивает альбом, и я беру его в руки, — но в масштабе мира мы все ничтожны. И наши проблемы смехотворны.

Сказать нечего. Я будто начинаю слышать лучше, потому что хочу впитать, как губка, житейскую мудрость, которая чувствуется в Грише. Параллельно снова напоминаю себе ребёнка — того самого сопляка, как он выразился. Но мне впервые не стыдно им быть.

— А в проблемы Пети не лезь.

Я дёргаюсь всем телом, чуть не падая с табуретки. После такой реакции мои попытки соврать или оправдаться будут звучать как анекдот.

— Он и правда человек закрытый, но я бы не сказал, что в нём чувствуется такая уж боль, — Гриша хмыкает, поправляет очки. — Он устал, а не страдает. Общался с ним, когда собаку выхаживали. Вполне себе обычный взрослый человек, который замотался. Но у меня ответов не ищи, — он поворачивается ко мне с хитрой улыбкой. — Я в отличие от тебя не особо люблю в людях копаться. Просто быстро понял, что он задолбался и хочет покоя. И рядом с тобой он живее выглядел, так что не потроши себя. Своих тараканов рассортируй, прежде чем чужих впускать.

— Как вы поняли? — спрашиваю едва слышно, ещё не отойдя от шока.

— Карандашом у тебя лучше рисовать получается. Да и вы вдвоём приходили. Сложил уж дважды два, не такой я старый дурак.

Опускаю глаза, рассматриваю обложку. Был таким голодным и рассеянным, что совсем забыл про рисунки, которые делал у Пети дома. Становится стыдно, и поднять голову снова я не в силах. Вдруг Гриша поймёт, что Петя — не просто близкий мне человек? В его голосе не слышно отвращения, да и мне плевать, если он поймёт, что я влюбился. Но выдавать Петю хочется меньше всего.

— Даже завидую тебе, честное слово, — новая волна удивления подхватывает меня за подбородок, всё же заставляя поднять голову. — У меня из близких сердцу людей одна дочка. Но она твоя ровесница, так что ей не до меня. Да и бывшая жена постаралась — я в её глазах вообще дуралей и ветошь.

Меня так и не отпускает после фразы про Петю — чувствую себя не в своей тарелке. Всматриваюсь в лицо Гриши, на котором что-то среднее между безразличием и теплотой, и становится немного легче, но не до конца. От его слов ко всему спектру чувств прибавляется грусть. Кажется, я боюсь одиночества, потому что, представив себя на его месте, ощущаю невероятную тоску.

— А животные у вас есть?

— Да какой там, — он отмахивается. — Собак мне на рынке хватает, да и гулять с ней лениво будет, я уверен. Может, кота бы завёл, но…

— Приходите к нам в приют, — подаюсь корпусом вперёд, перебивая Гришу. — Мы с тётей им заведуем. У нас полно беспризорников с улиц, даже перебор уже. Они все ласковые. Только несколько занятых — их себе уже присмотрели другие люди, но большая часть ищут хозяев, — сбавляю громкость, которая сама возросла от поднятой темы. — Им точно будет лучше у вас, чем там, среди коробок.

— Вот это ты оживился, — Гриша смеётся после небольшой паузы. — Видать, тебе это дело дорого не меньше рисования. Аж запал молодецкий появился.

— Я люблю котов и хочу помогать животным. И тёте. Ей тяжело одной.

— Благородно, — он улыбается, тянется рукой под прилавок. — Сейчас листочек дам, напиши там адрес. Зайду как-нибудь, так и быть. Может, подберу себе кого-нибудь.

Я сразу приободряюсь, а на лицо налепляется улыбка. Записываю адрес на листке, протягиваю его Грише, и он убирает бумажку в карман штанов. Надежда на то, что один пушистый и один усатый найдут друг друга, поселяется в сердце.

Следующий час проходит незаметно. Гриша показывает мне свои рисунки — те, что висят за прилавком, и те, что прячутся в многочисленных альбомах. Меня, конечно, больше всего привлекают написанные маслом. Особый трепет почему-то вызывает подпись внизу картин. Сам мечтаю когда-нибудь подписать свою, даже если она будет висеть у меня дома. И вполне вероятно, этим домом окажется квартира Пети.

Слушаю его рассказы о жизни, пропуская через себя историю с бывшей женой. Что-то и правда похожее на мою жизнь с родителями — она его не принимала, не понимала и не хотела этого делать. Но больше меня поражает то, что Гриша не сказал про неё ни единого плохого слова. В каждом чувствовалась благодарность за прожитые годы, накрытая тоскливым смирением. Стоит же мне вспомнить родителей — их недовольные взгляды и упрёки, — как внутри просыпается злость. Либо я не такой хороший человек, либо рана ещё слишком свежая. Хотя у неё и нет пока шансов затянуться.

Когда приходит время направляться к фонтану, я ухожу почти с неохотой. Грише удалось согреть меня — и в физическом, и в душевном плане. Ещё и дал десять рублей, когда я ударил себя по лбу, вспомнив про обещание, данное Лерке. Святой человек, не иначе. Поблагодарил его раз пять, покидая магазин, — за помощь, тепло, еду, деньги и за то, что снял груз с моих плеч. Особенно за последнее. Кажется, именно такой разговор мне и был нужен: когда говорят прямо в лоб то, что думают, а в глазах не читается ни капли волнения, которое обычно вызывает во мне смущение и вопрос «Чем я это заслужил?».

Подхожу к фонтану, забежав по пути в Магнит. Лерка уже стоит на привычном месте, ковыряя дыру в асфальте. Нет, у неё точно какой-то сдвиг на дырах. Странно, что в ушах ещё не двадцать проколов. Она замечает меня, упирает руки в бока, и я заранее протягиваю ей сок, чтобы избежать казни.

— Ну и чего ты не пришёл? — она вырывает пачку из рук. — Вообще ни стыда, ни совести. Тебя я ещё люблю, а вот твоего Петю прибью нахрен, потому что ты из-за него вообще на меня забил.

— Я никогда на тебя не забью, — отвечаю, положив руку на сердце, и Лерка фыркает. — Даже не знаю, с чего начать.

— Чего с Анькой? Вам от тёти не попало?

— От тёти никому не попало, а вот от мамы — да, — сажусь на фонтан и морщусь то ли от боли, то ли от холода, но стоять ещё труднее. — Она приехала без предупреждения из-за того, что я трубку бросил и нагрубил.

— И что, тебя выпороли? — бровь Лерки поднимается всё выше, а взгляд гуляет по мне. — Ладно, приезд твоей мамани — веский повод прогулять. Хотя не понимаю, почему ты не свалил на пары, если она приехала.

— Не выпороли. С чего ты взяла?

— Ты зашипел, когда сел. Зашкворчал как яичница.

Не планировал скрывать от Лерки ночь с Петей, но сейчас мне одновременно стыдно и смешно до жути. Опускаю голову, пытаюсь сдержать улыбку — не выходит. Она быстро перерастает в смех, который подруга не торопится подхватывать. Садится рядом, и я чувствую на себе испепеляющий взгляд.

— Ты сейчас домолчишься, — угрожающе шепчет Лерка. — Я же надумаю такого, что ты со стыда сгоришь, если озвучу.

— Вряд ли ты меня удивишь своими предположениями, — отдышавшись, отвечаю, поднимаю взгляд. — В воскресенье мама пришла домой из магазина с Петей. Мы очень мило поужинали, она дала мне по лицу, и я ушёл ночевать к нему.

Лерка теряет интерес к соку — в нём слишком мало градусов для такого разговора. Вместе с этим теряет дар речи, и я снова чуть не заливаюсь смехом от её шокированного лица. Молчание затягивается на несколько минут, если я ещё не до конца потерял ощущение времени. Так и смотрю на подругу, не зная, стоит ли что-то говорить.

— Избавь меня только от подробностей, ладно? — поморщившись, наконец выдаёт Лерка. — Счастья вам, любви, всего такого, но у меня слишком хорошо рисуются ужасные картины в башке. Ужас. Фу!

— Не такой уж и ужас…

— Нет! — она замахивается соком. — Ты для меня бесполое существо. Не хочу знать ничего, что даёт мне понять, что у тебя есть… Так, всё!

Даю Лерке выпить сок и прийти в себя. Рассматриваю пробегающих мимо детей, считаю голубей, стараясь не улыбаться, как дурак. Всё вокруг медленно замерзает, а я медленно оттаиваю — скорее всего ненадолго, но хватаюсь за эту протянутую тростинку радости мёртвой хваткой.

Когда Лерка разделывается с соком, меня всё же выслушивают. Мы гуляем, обсуждая всё — от возвращения домой с Аней до вечера у Пети, а дальше я, как меня и просили, ужимаю рассказ до минимума. Про маму говорим больше всего, и я не могу сдержать улыбку, когда получаю от подруги поддержку. Она хвалит за наконец проявленное мужество, и хоть я не могу разделить эту радость в полной мере — вина так и маячит на периферии, — становится легче.

— Теперь у тебя парень есть, получается? — непринуждённо спрашивает она, балансируя на бордюре, а равновесие теряется у меня. — Жесть, я стала той самой девчонкой с другом-геем. Хотя за границу в основном Дашка катается.

Не успел отойти от вопроса — слово «парень» мне почему-то абсолютно не нравится в таком контексте, — как меня добило имя, о которое я то и дело спотыкаюсь. Смотрю на спину Лерки, которая, даже вышагивая кое-как по бордюру, умудряется меня обогнать, и думаю, насколько нужно посвящать её в тревожащие мысли.

— Есть кое-что, что меня сильно парит, — всё же выдаю я, и Лерка спрыгивает с бордюра, разворачиваясь ко мне. — Петя не говорит о своём прошлом, но похоже, там всё очень фигово.

— Так спроси, — жмёт плечами Лерка с непониманием на лице. — Вы же встречаетесь. Вряд ли он тебя пошлёт, если ты что-то спросишь.

— Он говорил, что не хочет впускать меня в это, чтобы я в нём не разочаровался.

— И что, боишься, что там что-то ужасное?

— Я верю, что он хороший человек, но меня убивает ощущение беспомощности и то, что я чувствую его боль, когда речь хотя бы немного заходит о прошлом, — шумно выдыхаю, буквально отпуская то, что сидело внутри немым грузом. — А ещё я боюсь быть похожим на маму.

— Тебе до неё далеко, — Лерка улыбается, и меня немного отпускает. — Да и это, как там умные люди говорят. Осознание проблемы — первый шаг к её принятию. Если ты боишься, то стать таким же у тебя уже вряд ли выйдет. Так что хорош мрак наводить.

— Вроде головой всё понимаю, но вопросы поперёк горла встают. Вижу, как он моментально становится грустным, даже голос меняется.

— А по-другому хрен ты что о нём узнаешь, — разводит руками Лерка. — Просто не дави сильно. Кому я это вообще говорю? Сам мне что говорил про степень нажима?

— Даже хороший карандаш сломается…

— Если сильно нажать, — продолжает Лерка, щёлкая пальцами. — А ты умеешь всё это рассчитывать. Даже меня не задолбал, а ты знаешь, что я не особо людей жалую. Так что не ссы. Постепенно всё разузнаешь.

— А если там и правда что-то страшное?

— Сам-то веришь в это? — она вглядывается в моё лицо, и я быстро мотаю головой. — Вот именно. В тюрьме он не сидел, котов не топил. Зуб даю, там ничего страшного не будет.

— Как с Женей, кстати, повеселились после моего отъезда?

— О, да вообще огонь!

Огонь разгорается и в глазах Лерки. Мне становится так легко от этого простого разговора, а в груди разливается благодарность такой силы, что я бы сжал её в объятиях, но уже привык контролировать свою тактильность рядом с ней. Уважаю границы, наслаждаясь крупицами тепла, которые она порой дарует мне с барского плеча.

Лерка повествует о проведённом вечере, и я с трудом сдерживаюсь от подколов по поводу их внезапно «пойманной волны», как выражается Женя. После рассказа о том, как он отстоял Лерку, к которой пристал мужик у бара, моё уважение к нему растёт в геометрической прогрессии. Хотя она, конечно, отмечает, что в помощи не нуждалась, но я понимаю, что ей было приятно. Из меня защитник так себе, так что буду рад, если она найдёт кого посильнее во всех планах.

— Кстати, что с выходными? — внезапно спрашивает Лерка. — Закрываем магаз и к тебе, да?

Благо мне хватает ума не спросить, о чём она, пока мозг вспоминает, какое число не за горами. Её день рождения. А у меня ни подарка, ни денег на него — какой позор. Надо что-то срочно придумать.

— Да. Всё в силе.

— Жеку я позвала, — говорит она, пиная камешек, и я снова проглатываю подкол. — А ты зови своего Петю.

— Петю? А Жека?

— Так, ни при мне, ни при нём свои нежности не распускайте, — грозно говорит Лерка. — Я тебя любым принимаю, но к такой картине не готова. Хоть узнаю его не только с твоих слов. А Анька будет?

— Кто её знает? — вздыхаю, нащупываю в куртке листок с адресом. Надо бы его переписать в блокнот. — Может, опять убежит к подругам. Я теперь буду за ней внимательнее следить, а то мне не нравится, куда всё идёт.

— Как взрослый осознанный человек — соглашусь, — сдерживая смех, говорит Лерка, стараясь выглядеть серьёзно. — А как младшая сестра выражаю тебе максимальный дизреспект.

Не замечаю за разговором, как мы подходим к магазину. Пропускаю Лерку вперёд, и она сразу летит к прилавку, пользуясь отсутствием покупателей. Я стягиваю с неё куртку и юркаю в подсобку, стараясь не пересекаться с тётей взглядом. Не думаю, что она догадывается о моих отношениях с Петей, но всё равно не по себе.

— Лерочка, за прилавком постоишь несколько минут? — спрашивает тётя, когда я выхожу обратно в зал. — Хочу с племяшом поболтать немного.

В голове играет похоронный марш. Раз тётя хочет поговорить настолько наедине и прямо сейчас — мне крышка. Нервно сглатываю, а Лерка не менее нервно кивает несколько раз.

Тётя подхватывает ключ от приюта, крутит его вокруг пальца и кивком указывает мне на лестницу. Та скрипит, как я сам, а к сердцу прилепляется страх. Тётя пропускает меня первым, придерживая котов, чтобы не выскочили, и я встаю посреди комнаты. Она, как назло, не торопится — поглаживает пушистые бока, здоровается с каждым обнюхивающим её розовым и чёрным носом.

— С Машкой поговорила, теперь и с тобой поговорю, — наконец обращается она ко мне. — А то вы оба у меня уже в печёнках сидите, ей-богу. Ну и родственнички.

Она опускается на кресло, подхватив Ветерана, а я сажусь на свой родной пуфик.

— Прости, пожалуйста, что так себя вёл за столом.

— Да нет, тебя понять можно, — тётя выдыхает, устраивается с Ветераном поудобнее, не переставая его гладить. — Машка порой такую хрень несёт, что хоть стой, хоть падай. Но это не отменяет того, что ты её уважать должен. Может, она местами непутёвая, но мать всё же не ужасная.

Ограничиваюсь кивком, и тётя улыбается.

— Я тоже иногда порю горячку. Санька улетал с такой лыбой в Питер свой, что я решила, что всё, мать из меня просто ужас. Но вроде всё не так плохо. Хотя Анька порой доводит, и я на неё огрызаюсь.

— Ты отличная мама. Ещё и одна…

— Да слава богу, что одна! — повышает голос тётя, но быстро успокаивается. — Не поминай черта, а то принесёт ещё. В общем ты, мелочь ещё в каком-то плане, она тут права. И хрен ты поймёшь, как тяжело быть родителем, пока сам им не станешь, потому тебе ещё сложнее её понять. Нас твоя бабка терроризировала, вот Машка и переняла эту черту. Я-то ещё лет в семнадцать смекнула, что дело пахнет жареным, когда за собой стала замечать что-то от мамы, а до Машки не допёрло.

Эмоции сменяют друг друга так быстро, что я не успеваю остановиться хоть на одной. Лёгкая грусть от мысли, что родителем, кажется, мне не стать никогда. Паника от слов про то, что мама похожа на бабушку. Облегчение от того, что тётя вовремя всё поняла и смогла стать другой.

— Она уехала? — спрашиваю с опаской.

— Да всю ночь не спала почти, уехала с первыми петухами. Но позвонила, добралась нормально.

Боль уже привычнее — на ней и останавливаюсь. Гадать не приходится: мама не смогла уснуть из-за меня. Хотя виноват ли я в том, что она сама довела меня до желания убежать куда подальше?

— Знаешь, что меня обижает? — внезапно спрашивает тётя, и я начинаю моргать, как полный дурак. — Что ты мне не сказал, как она тебя с твоими рисунками донимала. И я ж тебя сдавала всё время, получается! Знала, что она не особо довольна, но не думала, что там всё так плохо!

— Я боялся, что ты тоже будешь говорить, что это детский сад и всё такое.

— Делать мне нечего! — она фыркает, проводит рукой по спине Ветерана, и тот расползается по её ногам. — Ладно если б ты был вообще дураком, но ты же всё успеваешь. Чего плохого?

— Видимо, есть что-то, раз родители так реагируют, — говорю с очевидной тоской.

— Я с ней поговорила. Надеюсь, выводы она правильные сделает. Сказала, чтоб не лезла к тебе так сильно и оставила в покое. Что я не слепая и услежу, если тебя не в ту степь понесёт, да и ты сообразительный мальчик.

— Спасибо.

Говорю и в третий раз за день понимаю, что этого слова ничтожно мало. Встал бы и обнял, но мои колени уже облюбовал Борщ, а на тётиных всё ещё довольно мурчит Ветеран.

— И Петя твой хороший парень, но перегнул, если честно, — добавляет тётя, и я стыдливо опускаю голову. — Рада, что у тебя такой друг заботливый, но ты уж ему скажи, чтоб поумерил пыл. Я сама лезть не буду, а то шугну его ещё.

— Хорошо. Когда у них с Аней урок?

— В четверг обещал прийти вечером, — говорит тётя, и я поднимаю взгляд. — Чего он Лиса-то не заберёт? Один хвост торчит, сил уже нет на его пятую точку смотреть постоянно. Раз у них любовь такая, пусть его в охапку берёт и тащит домой.

— Не знаю, — легче соврать, чем сказать правду, которую тётя может не понять. — Я поговорю с ним.

— Ну всё тогда, — она аккуратно толкает Ветерана, и тот нехотя спрыгивает. — Машке звякни обязательно, она ж себе там места не находит. Поговорите нормально, но ты тоже яйца в кулак бери, — тётя встаёт с кресла. — Тебе двадцать. Думай, чего будешь после института делать. Живи у меня сколько влезет, но о работе не забывай. Глядишь, Машка успокоится, когда ты ей более чёткие планы на жизнь дашь. Но не давай ей себе мозг полировать без остановки.

— Хорошо. Спасибо тебе большое.

— Ай, не надо вот этого, — она тормошит мои кудри. — Не раскисай главное.

С этими словами она скрывается за дверью, а я опускаю взгляд на Борща. Имя, конечно, невероятно интересное. И ему, как ни странно, подходит — бурая шёрстка с рыжими глазами. Порой даже думается, что они с братом породистые.

Через минуту в приют заходит Лерка. Оценивает моё выражение лица, успокаивается и отодвигает разговор на второй план. На первый выходит Копейка, которую она быстро находит по писку, подхватывает на руки, а затем — и на плечо.

Борщ сползает с моих коленей, и я тянусь к сумке. Минута поисков даёт понять одно — мне нужен шнурок, который я буду вешать на шею, цепляя на него телефон. Оставил его у Пети. Это наталкивает на мысль, что придётся прийти к нему сегодня. И как бы я ни был рад его видеть, сейчас это тревожит.

Сегодня я ощутил то, что вчера представлял в своей голове. Буквально прощупал три колонны внутри себя — поговорил с Гришей об искусстве, погулял с Леркой, перемешав кашу в голове до хоть какой-то однородности, и побеседовал с тётей о маме. Решимость внутри окрепла, сняв пелену тоски, в которую я укутался, и мне так страшно её терять.

— Чего кислый такой? — спрашивает Лерка, опускаясь в кресло. — О чём говорили?

— Тётя меня поддержала, но сказала маме позвонить. А я телефон у Пети оставил.

— Значит, иди за ним. Заодно поговорите.

— До вечера тут посижу.

— Опять трусишь, а? — Лерка повышает голос.

— Он сегодня с Таней встречается. Которая его подруга и бывшая жена. Не хочу им помешать, так что дождусь вечера.

— Тогда пока обсудим мою днюху!

***
Стою у дома Пети, вглядываясь в его окна. В гостиной горит свет, и я знаю, что он дома, но не могу заставить себя ни войти в подъезд, ни постучать по стеклу. Носа уже не чувствую из-за вечернего холода, дрожу всем телом — то ли от мороза, то ли от нервов, — но продолжаю стоять, как истукан. Ещё и не уверен, уехала ли Таня. Хотя сейчас это звучит как отговорка.

Лерка, конечно, дала мне мотивационный пинок под зад, сказав не возвращаться без какой-либо информации, иначе я не буду приглашён на её день рождения в своей же квартире. Но я не представляю, как начать разговор. Сказать честно про тревогу? Про найденное фото? Про мысли, которые не отпускают? Насесть на него с порога?

Нет, я и правда устал быть трусом.

Захожу в подъезд, и у двери решимость почти улетучивается, но я заставляю себя постучать. Ни с первого, ни со второго раза ничего не происходит, и я напрягаюсь. Стучу ведь достаточно громко. Доставать ключи не хочу. Заношу руку в третий раз, давая то ли себе, то ли Пете последний шанс, и дверь наконец открывается. Не успеваю ничего сказать — его лицо выражает такую тоску, что мне становится тяжело вытащить из себя даже слова про телефон, за которым я пришёл.

— Ты за телефоном, да?

И голос его безжизненный — таким он не был даже в первый день.

— Что произошло?

— Ничего такого. Я принесу телефон.

Он уходит, а я остаюсь столбом посреди подъезда, по которому тут и там расползаются трещины. Явный минус привязываться к людям так сильно — болеть вместе с ними. Меня отталкивают, я почти физически это чувствую. Слова Пети о том, что он привык сбегать и закрываться, эхом раздаются в голове.

— Вот, — он появляется передо мной с телефоном. — Тебе звонила мама несколько раз ещё днём.

— Ты из-за того, что я сбежал, такой грустный? — спрашиваю аккуратно, принимая телефон.

— А ты сбежал? — он горько усмехается, и я хочу дать себе по лицу. — Вроде написал, что дела появились. Хотя я, честно говоря, не особо поверил.

— Таня? С ней что-то?

— Иди лучше домой.

Мне даже не дают времени на раздумья: Петя уже тянется к ручке двери. От этого внутри просыпается злость — а это один из лучших двигателей работы моего мозга.

— Нет, скажи, что не так, — хватаюсь за дверь рукой. — Я же вижу, что на тебе лица нет. Что случилось? Или снова скажешь не лезть к тебе в душу? Это же абсурдно после всего, что между нами было.

Петя замирает, вижу нервное движение челюсти. Вздыхает спустя несколько секунд — каждая по длительности напоминает целую жизнь. Мне хватает этого времени, чтобы снова ужаснуться тому, как я себя веду. Убираю руку с двери в карман и сжимаю ключи. Насел на человека, которому плохо.

Хотя я имею право.

Имею же?

— Не сегодня, прости.

— Ты снова хочешь закрыться в себе? — спрашиваю уже без злости, но с ощутимой тревогой. — Я волнуюсь. Ничего не знаю о твоём прошлом, получаю информацию обрывками. А теперь ты прогоняешь меня после встречи с человеком, который с твоим прошлым связан напрямую.

— Я тебя не прогоняю, а прошу дать время. Иди домой. Пожалуйста.

Он закрывает передо мной дверь. Совсем не громко, даже без хлопка, но я отшатываюсь на шаг. Смотрю туда, где он только что стоял, а внутри разруха. Будто все три опоры, что я сегодня нащупал, рухнули разом.