19. Ромашка на асфальте

Время идёт, а я так и стою в подъезде, сжимая ключи в кармане. Смотрю на дверь и не понимаю, что делать. Хочется постучать ещё раз — добиться ответов, встряхнуть его, приободрить. А с другой стороны — уйти, как он и просил. Петя имеет право побыть один. Но и я, кажется, имею право знать ответы на те вопросы, что сидят внутри. Там всё перемешалось: боль, волнение, непонимание.

Всё же разворачиваюсь, окончательно приняв решение. Жизнь не кончится от того, что мы поговорим, когда ему будет легче, а со своими чувствами могу разобраться и дома. Прохожу пару ступенек и слышу, как за спиной открывается дверь.

— Прости, — поворачиваюсь. Петя выглядывает в подъезд с виноватым лицом. — Останься, пожалуйста.

Кажется, даже если бы я был зол или обижен, не смог бы не остаться. Перед моими глазами — человек, высеченный из боли, а в ушах его голос, в котором отчаяние и страх. Не знаю, чего он боится, почему ему плохо, но не хочу добавлять ему поводов, поэтому быстро собираюсь в кучу. Главное — не рассматривать, из чего эта куча состоит. Приятного там явно не так много.

Он пропускает меня внутрь, сам закрывает дверь и уходит в комнату. Я медленно снимаю куртку, всё острее чувствуя разницу между тем, какой уютной и тёплой эта квартира была вчера, и какой холодной и тусклой кажется сейчас. Стягиваю ботинки, тихо иду за ним. Петя сидит на диване, смотрит в сторону окна, а я застываю посреди комнаты, вцепившись в ремень сумки, что свисает с плеча.

— Скажи, что ты хотя бы поел сегодня нормально.

Вроде забота — что-то тёплое, укутывающее, — но голос такой ледяной, что мне не по себе.

— Я был у Гриши, он меня покормил.

— Значит, не поел, — он выдыхает, трёт переносицу, а я всё больше сжимаюсь. — Ладно, разберёмся с этим, когда поговорим. Только скажи сначала, почему решил сбежать.

— Мне тяжело, — вздыхаю, ссутуливаюсь, и сумка чуть не падает на пол. — Слишком много всего произошло, слишком много всего в голове.

— Прости, — Петя поворачивается ко мне. — Я повёл себя как козёл. Хотел выставить тебя, потому что привык отгораживаться, когда плохо. Но быстро понял, что мне ещё хуже от того, что я тебя ранил.

Он опускает голову, запускает пальцы в волосы, и я наконец отмираю. Скидываю сумку, сажусь рядом и обнимаю его за плечи. Всё происходит почти неосознанно — я просто чувствую то же, что и он. Почти уверен, что его сейчас тоже что-то режет по-живому. Хочу помочь хоть как-то.

— Ты снова пнул меня под зад, получается, — его плечи вздрагивают, он усмехается. — Делай так почаще.

— Разве не легче, когда рядом есть кто-то, кто может выслушать и поддержать?

— Не хочу обременять тебя. Но уже понял, что так будет лишь хуже. Мне просто надо привыкнуть.

Я зачем-то киваю, хотя он этого не видит. Продолжаю обнимать его, и Петя медленно опускает голову мне на плечо.

— С Таней встреча прошла хорошо, я и правда по ней очень скучал, — спустя время начинает он, и я напрягаюсь, хотя должен расслабиться. Просто вижу его состояние, и оно громче любых хороших слов. — Но она напомнила о том, что я старался забыть. И говорить тебе об этом тяжело, потому что это не просто прошлое, а человек, которого я любил. Хотя… уже не знаю.

— Я видел те фото в альбоме.

Петя резко поднимается с моего плеча, и я дёргаюсь. Становится стыдно — видимо, когда мне разрешали делать всё, что хочется, не подразумевали это. Но в его глазах нет ни осуждения, ни обиды. Только страх, и от этого не легче.

— Где я с Таней и Валерой?

— Я знаю только Таню. Но, полагаю, что да.

Он вздыхает, проводит ладонью по лицу, плечи опускаются.

— Это мой друг из детского дома. И человек, которого я любил.

Значит, человек всё же один и тот же. Сам не замечаю, как отсаживаюсь чуть дальше, но Петя никак на это не реагирует.

— Я тебе всё расскажу, — продолжает он после паузы и встаёт с дивана. — Ты хочешь остаться на ночь или пойдёшь домой?

— Могу остаться, если ты не против, — жму плечами, вглядываюсь в его лицо. — Но мне завтра рано вставать. Не хочу прогуливать ещё один день, хотя там полный мрак по расписанию до вечера.

— Оставайся. Я разбужу тебя с утра, когда буду ложиться, — я хмурюсь, и Петя слабо улыбается. — Мне завтра на смену, так что в идеале лечь утром.

— Хорошо.

— Тогда переоденься, а я пока приготовлю нормальную еду.

Петя даёт мне ту же одежду, что и вчера, и я медленно переодеваюсь. Мне совсем не радостно от того, что он сам позвал меня обратно, сам решил всё рассказать. Хотя именно этого я и хотел. Сейчас мне слишком погано от того, как он выглядит и говорит. Каждое слово и вздох кажутся вымученными. И хотя он сказал, что скучал по Тане, я чувствую почти вину за то, что дал ему этот проход в прошлое. Вряд ли он сам бы ей когда-то позвонил.

Идти на кухню нет желания. Просто сажусь обратно на диван и рассматриваю комнату, пока меня не осеняет: я же обещал тёте позвонить маме. От этой мысли подступает тошнота, которую подкрепляет запах, тянущийся с кухни.

С огромной неохотой достаю телефон из кармана куртки, на цыпочках проходя мимо кухни. Петя стоит у плиты спиной к коридору. Возвращаюсь в комнату и ещё минуту смотрю на контакт мамы, задержав палец над кнопкой вызова. Каждый гудок кажется самым противным и длинным звуком в мире — впору использовать для пыток.

— Веня…

Голос мамы совсем не звонкий. Уставший, взволнованный, грустный — и от этого сердце сжимается.

— Прости, я не видел, что ты звонила. Так бы ответил.

Хотя я бы точно не ответил. По крайней мере, до разговора с тётей просто не смог бы, чтобы не наговорить лишнего.

— Сынок, прости меня, я правда не хотела тебя бить и обижать, — по всхлипу понимаю, что она плачет, и ладонь сама сжимает простынь. — Поверь, я хочу тебе лишь лучшего. Я просто очень за тебя переживаю. Что ты будешь жить в бедности, совсем один, с друзьями, которые… Боюсь, что ты будешь страдать, а мы уже не сможем помочь.

Ребёнок внутри меня бьёт по рёбрам ногами и руками, а сердце будто становится мячом, который он швыряет как хочет. Внутри всё ходуном ходит от тихого, дрожащего голоса. Хочется простить её за всё, потому что она и правда хочет лучшего. Но в голове сидит слово, сказанное Петей. Черта. Если я не проведу эту черту, то так и останусь маленьким ребёнком, который не может дать отпора.

И молчать сил больше нет.

— Я знаю, что вы хотите лучшего, — проталкиваю слова с трудом, — но я не глупый. Я доучусь, найду нормальную работу. Я думаю об этом каждый день. Но ни мои друзья, которые тебе не нравятся, ни моё увлечение, которое ты презираешь, не мешают мне жить и развиваться. Пожалуйста, просто дай мне самому решать.

С другой стороны трубки — молчание, а я забываю дышать. Застываю весь, ожидая хоть какой-то реакции. От неё сейчас, кажется, зависит всё, что будет дальше.

— Рая побеседовала со мной, — наконец говорит мама. — И я поняла, что давлю на тебя слишком сильно. Но я правда боюсь, что ты потеряешь слишком много времени…

— Значит, так надо, — перебиваю и выдыхаю. — Ты не сможешь всю жизнь решать за меня, что делать. Я благодарен за учёбу, за заботу, но я хочу порой веселиться, рисовать и ошибаться. Хватит делать из меня тепличное растение.

Последнее прорывается само собой. Я и правда порой напоминаю себе тепличное растение, которое мама уберегает всеми силами от мира за стенами. Только она почему-то видит во мне то прекрасную розу, то сорняк. Им я ощущаю себя куда чаще.

Петя заходит в комнату с тарелкой, аккуратно ставит её на стол. Смотрю на него, наверное, с таким отчаянием, что он теряется на несколько секунд. Мотаю головой — сам не знаю, что вкладываю в этот жест, — и Петя садится рядом, кладёт ладонь мне на колено. Это немного помогает почувствовать землю под ногами, которую я перестаю ощущать от долгого молчания мамы.

— Рисуй, если это не мешает учёбе, — отвечает она на выдохе. В нём слышится недовольство. — Но думай о нормальной работе после учёбы. И о семье.

Последнее слово бьёт в точку, о существовании которой я раньше не знал. Очень болезненная, уязвимая точка. Даже если у меня будет семья, о ней они никогда не узнают.

— Хорошо.

— Я позвоню тебе на выходных.

Рука с телефоном падает на диван, а я смотрю в одну точку. Не понимаю, что чувствую. Вроде как облегчение от того, что сказал то, что давно надо было. Вместе с этим — боль, которая потихоньку прописывается в груди без моего разрешения. Она, кажется, постепенно становится фоном для остальных чувств. И ещё бессилие, потому что я понимаю: мы с мамой никогда не поймём друг друга. Я никогда не получу той поддержки, в которой на самом деле нуждаюсь.

Смотрю на Петю. Он опустил голову.

Хотя так ли мне нужна их поддержка?

Я и правда уже не маленький, хотя бы по цифрам в паспорте. У меня есть люди, которые встают на мою сторону. И я не умру, если так и не услышу от родителей заветных слов, от которых в груди происходит спазм: «Мы в тебя верим».

Перевожу взгляд на стол, где стоит тарелка с макаронами по-флотски, и уголки губ приподнимаются. Набираю тёте короткую смс-ку о том, что переночую у Лерки, ставлю будильник, учитывая ошибки прошлого, и откидываю телефон на подушку. Горло всё ещё сдавлено от нервов, но организм требует хоть какого-то источника энергии, так что поднимаю тарелку и медленно ем. Петя в какой-то момент вздрагивает, убирает руку с моего колена и трёт глаза.

— Ты ушёл не из-за фото, которое увидел? — спрашивает он, когда я ставлю пустую тарелку на стол. Вопрос прилетает так внезапно, что я чуть не роняю на пол вилку, которую не успел положить. — Я не злюсь, что ты их увидел. Я сам сказал тебе чувствовать себя здесь как дома.

Всё же кладу вилку, прогоняя в голове варианты ответа. Самые простые — правдивые, но не до конца. В итоге двигаюсь к краю дивана и поворачиваюсь к Пете, закинув ноги на диван.

— Мне стало паршиво, потому что я про тебя ничего не знаю, — он смотрит на меня и садится в ту же позу с другого края. — Я помню, что ты говорил, но мне хочется знать. Я бы и про Таню не узнал, если бы не случайность. И только из-за этой ситуации вообще понял, что тебе нравлюсь.

— Вот такой я идиот, — с грустной улыбкой говорит Петя, и я неосознанно отвечаю тем же. — Иной раз думаю, что я полнейший трус и лжец. На самом деле не хотел тебя посвящать не только из-за страха, что ты разочаруешься или поймёшь, что я слабый. Просто не хотел сам ковыряться в прошлом. Предпочёл бы жить с ним, таща за собой этот мешок с дерьмом дальше. Привык бы к грузу на плечах и вони, но не стал бы разбираться.

— Что произошло с тем парнем?

— Прежде чем я начну говорить, хочу кое-что прояснить, чтобы ты не надумал лишнего, хорошо?

Я хмурюсь, а он пододвигается ближе. Кладёт ладони мне на лицо, заставляя смотреть в глаза.

— Я влюблён в тебя и не страдаю из-за того, что тогда у меня не получилось построить отношения с тем человеком, — говорит он медленно и твёрдо. — То, что я о нём говорю, — потому что хочу, чтобы ты всё знал. Как я о нём могу говорить — ничего не значит.

Смысл последней фразы мне не до конца понятен, но подбородок уже ведёт вниз, и я киваю, будто загипнотизированный. Петя всматривается в мои глаза, целует в лоб и возвращается на место. Ещё где-то минуту мы сидим в тишине. Я смотрю на него, а он — куда-то в пустоту.

— Мы с Валерой не сразу подружились, — он так и не смотрит на меня, но взгляд становится сфокусированным. — Он даже беззлобно подшучивал надо мной, когда заметил, что я читаю. Они с мальчишками случайно попали в меня мячом, и я получил книгой по носу из-за этого. Но постепенно он стал спрашивать, о чём там пишут в этих моих книжках. Сам почти не умел читать, ему это просто было неинтересно. Поэтому я пересказывал ему книги, помогал читать лучше. Так мы и подружились.

На лице Пети появляется слабая улыбка, и я начинаю понимать, почему он решил заранее проговорить его отношение к Валере и ко мне. В голосе всё больше тепла, лицо становится живее.

— Я цеплялся за него, как за единственного сверстника, с которым мне было хорошо и легко. Сидя в детском доме, ты волей-неволей думаешь, что с тобой что-то не так. Что ты ошибка. А общение с Валерой, который об этом совсем не задумывался, давало мне веру в то, что я обычный мальчик. Просто не повезло с родителями.

Петя сгибает колени, кладёт на них руки, и они безвольно свисают. Опускает следом голову, и мне хочется придвинуться, обнять его, но тело будто окаменело.

— Потом Валеру усыновили, а я понял, что без него мне невероятно тоскливо. Тогда ещё не понимал, что влюбился. А потом прочитал книгу, в которой герой теряет возлюбленную, и в моей голове что-то щёлкнуло. Я всё больше стал думать, что я — ошибка.

Слышать всё это чертовски больно. Кажется, сердце начинает биться медленнее.

— Валера вернулся спустя год, но я его уже не узнавал. Мы мало говорили о том, что было там, в открытом, недоступном мне мире, но он стал другим. Его можно понять. Тебе дали нормальную жизнь и забрали её вместе с надеждой. Он стал злым, раздражительным, но не переставал ко мне тянуться. И от этого было одновременно хорошо и невероятно тяжело. Потому что он видел во мне друга и единственную опору, а я уже тогда видел в нём совсем не друга.

«Ты не виноват» — проносится в голове, но остаётся внутри меня. Сейчас мне стоит просто слушать, как бы ни хотелось прекратить этот поток боли. Хотел — получил.

— Он покинул детский дом первым, потому что был старше. Мы договорились встретиться на площади у памятника тридцатого августа в час дня, когда я сам достигну совершеннолетия и поступлю в университет. Те полгода были адом наяву. Каждое утро сопровождалось головной болью, порой и в груди тянуло. Но это помогло мне собраться. Я и правда поступил.

— А он… пришёл? — спрашиваю осторожно, когда Петя замолкает на несколько минут.

— Он пришёл, — Петя шумно выдыхает, задирает голову. — И с тех пор мы начали потихоньку нормально жить. Он никуда не поступил. Работал, где подвернётся, вертелся как мог. Успел завести товарищей, немного освоиться. А я влился в учёбу, познакомился с Таней. И влюбился в неё как человек в человека, — он опускает голову и впервые с начала рассказа смотрит на меня. — В ней было много боли, но она заходила на пары, и я видел солнце. Она очень красивая, в том числе и душой. Невероятно сильный и замечательный человек, которому не повезло с семьёй и с другом.

— Не говори так, — не сдерживаюсь, и Петя усмехается. — Пока она сама так не считает, и ты так не думай.

— Ладно, прости, — он отводит взгляд. — Я познакомил их с Валерой, и мы стали крутиться вместе. Валера со своей жизнью, в которой много случайностей и никакой постоянности. Таня со своей семьёй, которая на неё наседала. И я со своей болью от чувств и тягой к литературе. Но вместе было легче, и каждый забывал о том, что всё на самом деле погано.

— На фото вы выглядели счастливыми, — тихо говорю я, и Петя кивает.

— Было и правда очень хорошо, — он улыбается, а в глазах тоска. — Наверное, тогда я чувствовал себя нормальным, когда забывал о том, что я гей. Ненавидел себя за это, хотя не мог ничего с собой поделать. Пытался смириться, но не получалось. Но тем не менее, — он снова смотрит на меня, — было и правда замечательно. Мы много гуляли, куда-то ездили, общались обо всём, что тревожит и радует. А ещё мы много читали, у нас были любимые книги…

Петя замолкает, и взгляд снова становится стеклянным. Смотрю на него выжидающе, боясь моргнуть.

— Хочу поменяться с тобой местами сегодня.

— Что?

Петя впервые за вечер тепло улыбается, глядя на меня. Возможно, его снова веселит моё лицо, полное непонимания, но я совсем не против. Меня будто окунули в таз с чужой тоской, и я никак не могу вдохнуть полной грудью.

Он встаёт с дивана, подходит к шкафу и достаёт из него книгу. Смотрит на неё несколько секунд, а потом протягивает мне.

— Прочитай её к четвергу, ладно? Я приду к твоей сестре, а потом мы поговорим. Я закончу свою историю и отвечу на все вопросы.

Киваю, принимаю книгу, но не смотрю на неё. Всё ещё пытаюсь понять, о какой смене мест говорил Петя. Он опускается рядом, молчит ещё несколько минут.

— Можешь начать читать сегодня, а я хочу попробовать кое-что нарисовать, — он смотрит на меня с нежностью, а я прижимаю книгу к груди. — Если ты доверишь мне святая святых, конечно. Я не настаиваю.

— Я совсем не против.

Он кивает, встаёт, забирая тарелку, и выходит из комнаты. Я провожаю его взглядом и пытаюсь снова собрать себя во что-то цельное, потому что все его слова и эти мрачные мысли разбили что-то хрупкое внутри. Чувствую запах табака и прихожу в себя. Достаю из сумки альбом, пару карандашей и кладу их перед собой. Беру книгу, которую положил сбоку. Мне не знакомы ни автор, ни название, но она кажется достаточно дорогой и новой. Открываю её, слышу характерный хруст и понимаю, что догадка верна: кажется, я первый, кто её открыл.

Петя возвращается и садится на другой край дивана, подхватывая альбом.

— Она новая?

— Да, Таня сегодня принесла. Но я её уже читал, и не один раз.

— Мне опять надо что-то через неё понять? — перелистываю страницу, изучая первый лист.

— Не знаю, — Петя смотрит на меня, жмёт плечами. — Просто прочитай. Да и мне нужен перерыв. Тяжело выворачивать себя наизнанку даже перед тобой.

— Я сделал несколько рисунков в прошлой книге, — почему-то тихо смеюсь, немного нервно, и Петя заинтересованно приподнимает бровь. — Нарисовал с десяток мышей, пару молний, когда было больно за Чарли, попытался даже нарисовать мозг, но Лерка назвала это пародией на картошку, которую почистил кто-то криворукий.

Петя тоже тихо смеётся, отводит взгляд. Потом протягивает мне карандаш.

— Можешь и тут рисовать всё, что твоей душе угодно. Буду рад посмотреть.

— Но она же новая, — тянусь за карандашом, но останавливаюсь. — Зачем её сразу портить? Ещё и подарок. Наверняка что-то важное, раз Таня её принесла.

— Кто-то важный не сможет испортить что-то важное тем, что важно ему, — говорит Петя, и я чувствую, как краснеет лицо. — Звучит ужасно, но я уже говорил, что разучился говорить. Суть ты понял, так что не стесняйся.

Принимаю карандаш, и Петя сразу берёт второй. Открывает альбом, а я опускаю взгляд в книгу, убрав карандаш за ухо.

Надолго он там не задерживается. Уже на четвёртой странице вынимаю его и рисую покосившийся домик сбоку. Петя хмыкает, и я сам улыбаюсь, хотя в книге пока нет причин для этого. Рассказ идёт от лица тринадцатилетнего мальчика по имени Миша, у которого умерла мама и остался один отец, который зарабатывает гроши и безбожно пьянствует. И хотя в истории их дом в посёлке описан как маленький, пыльный и тёмный, я вижу его именно таким — падающим набок. По ощущениям, герой сам похож на такой дом, который еле держится, утопая в серости будней, которые проводит либо в углу комнаты на матрасе, либо в лесу с другими детьми.

Первая глава пропитана детскими слезами даже в тех моментах, где описываются друзья, с которыми он проводит время. Во второй главе проступает солнце, и в книге появляется второй герой — Сева. Тихий мальчик, который сидит под деревом с книгой в руке, порой отдавая мяч, что прилетает в его сторону. Никогда не играет с другими, но почти каждый день приходит под то же дерево. Миша присматривается к нему, узнаёт от друга, что Сева приехал на лето из города, но сам с ним не заговаривает.

Тру переносицу, задумываясь. Наверное, поэтому Петя дал мне эту книгу. Видимо, видел себя в Севе, а Мишей тут выступает Валера. Интересно, они читали эту книгу вместе? Раз Таня её принесла, значит, и она её читала или знала про неё. Может, потому на Пете и не было лица. Но зачем она это сделала, если знала, как сильно ему тогда было плохо? Хотела его оживить, как и я? Таня же точно не хотела бы причинить ему боль — я не видел в её глазах ничего, кроме любви и грусти, когда она говорила о Пете.

Рука сама рисует дерево и книгу. На полях особо не разгуляться — так бы нарисовал и самого мальчика. В третьей главе Миша подходит к Севе, они наконец говорят. И от этой сцены наконец хочется улыбаться. Тут детская непосредственность, тепло и обычный диалог о жизни и мечтах. Правда, о жизни говорит только Сева, а Миша лишь слушает. Особенно сильно выделено желание Севы увидеть море и много путешествовать.

— Я всегда хотел быть пилотом. Представляешь, как это круто? Видеть мир, огромный и красивый. Он невероятно большой… Я так грущу, что никогда не увижу его.

— Увидишь! Ты ж ещё сопляк.

— Сам сопляк!

Улыбаюсь, рисуя кораблик. Я так каждый лист помечу, если продолжу в том же темпе. Глава, к сожалению, кончается поркой. Мишу бьёт отец и заставляет спать на полу, от чего моё лицо морщится само по себе. Я поднимаю глаза и сталкиваюсь с Петей взглядом. Он смотрит на меня с явным интересом, наклонив голову.

— Как тебе? Спрашиваю про общие впечатления, без углубления в сюжет. Оставим это на четверг.

— Больно, —отвечаю честно первое, что приходит в голову.

— Но ты улыбался.

— Когда они впервые говорили. Это был обычный диалог, но на фоне того ужаса, что творился в доме главного героя, даже детский разговор о мечте стать пилотом кажется чем-то прекрасным и радостным.

Петя улыбается, кивает и смотрит в альбом. Во мне просыпается интерес, и я откладываю книгу. Он показывает рисунок раньше, чем я успеваю придвинуться. Застываю, разглядывая корявую ромашку, растущую из трещины в, судя по всему, асфальте.

— Я рисую отвратительно, — Петя смеётся, а я смотрю на рисунок и почему-то не могу даже улыбнуться. — Просто услышал краем уха ваш разговор с мамой, всё же квартира маленькая. Ты не тепличное растение, а вот такое.

— Порой думаю, что я сорняк, — вылетает едва слышно.

— Нет, ты красивый цветок, который растёт несмотря ни на что. Я вижу тебя именно таким. Ну, — он снова смеётся, и я сам чувствую его смущение, — не в том плане, что ты корявый, как эта бедная ромашка. А в том, что растёшь из трещины в асфальте. Для этого нужны силы и тяга к жизни, и в тебе они есть.

По спине бежит толпа мурашек. Разглядываю рисунок, кажется, несколько минут, моргая только тогда, когда в глазах ощущается песок.

— И я хочу быть тем, что поможет тебе, а не сделает хуже, — тише добавляет Петя, откладывая альбом, и я перевожу взгляд на него. — Прости, что сегодня так вышло. Я избавлюсь от этой привычки закрываться, обещаю.

— А я, видимо, должен избавиться от привычки постоянно надумывать лишнее.

Мне почему-то становится смешно от собственной фразы, и я начинаю беззвучно смеяться. Петя подхватывает, и через минуту смех перестаёт быть беззвучным. Когда мы успокаиваемся, он сам пододвигается и валит меня на диван, сгребая в объятия. Утыкается носом в макушку, прижимая к груди, и я обмякаю, полностью расслабляясь впервые за день. Волевым усилием закидываю руку ему на талию, и силы кончаются. Петя сам потихоньку расслабляется, перестаёт прижимать меня так крепко и начинает гладить по волосам. Я и правда самый настоящий кот. Хочется бодать его ладонь, как это обычно делает Ветеран, требуя продолжать ласку.

Тяжёлый, выматывающий день завершается чувством наполненности и безграничным теплом.

***
Четверг начинается ужасно — с семинара, на котором я отвечаю так, что краснеет за меня даже Лерка. Выходим из института мрачнее тучи, когда уже начинает темнеть, а на улице совсем зимний холод. Возраст берёт своё — скоро моя ненависть к шапкам станет менее значимой, чем мороз, бьющий по мозгам, игнорируя кожу и череп. Лерка прощается со мной без слов, ограничиваясь каким-то непонятным движением руки, и двигается к остановке. А я направляюсь в магазин.

Книга разбила меня. Я прочитал её всю, изрисовав непозволительно много страниц. Кажется, Петя скоро начнёт жалеть, что позволяет мне делать всё, что душе угодно. Сначала в альбом залез, теперь подарок исчеркал.

Я так и не понял, о чём именно эта история — о тоске, о дружбе, о любви, о мечтах или о взрослении. Миша с Севой провели всё лето вместе. Миша видел в Севе жизнь, забывая о том, какая тьма ждёт его дома каждый раз, когда они садились под деревом. Сева говорил ему о книгах, о жизни в городе, учёбе в гимназии. У меня было плохое предчувствие, и оно подтверждалось раз за разом, каждый раз вызывая гримасу боли.

Одним днём Миша заметил, что Сева, который никогда не соглашался на подвижные игры, задыхается от простой прогулки, постоянно просит об отдыхе. Потом он увидел маму Севы, которая плачет на крыльце, когда тот не пришёл под дерево. В тот день Миша дошёл в одиночестве до речки и пускал по ней кривые кораблики, которые делал из листов. Я уже всё понял, а он ещё нет — всё же ему всего тринадцать лет.

Когда лето кончилось, Сева уехал, и их последний разговор был опять о море. Они договорились обязательно туда съездить, и я уже знал, что будет. Они обнялись, а мне хотелось плакать. Обещали писать друг другу письма, но Миша в итоге не написал ни одного — потому что после отъезда Севы его жизнь снова стала тёмной. Не хотел показывать, что он слабак, который живёт с таким отцом в грязном доме.

Конечно, следующим летом Сева не приехал. Миша ждал его, снова утопая в том мраке, о котором начал забывать, думая о прошлом лете. Думал о нём весь год, но не получил ни одного письма, от чего болело лишь сильнее. А в августе приехала мама Севы. Появилась у дома Миши с вымученной улыбкой и маленькой коробкой.

— Он просил тебе передать, Мишенька. Тут все его письма и любимая игрушка.

— А он не приедет?

— Он умер…

И даже зная, что будет именно так, меня прошибло на слезу. Я нарисовал самую кривую коробку, из которой торчит не менее кривое письмо — ровные линии не давались. Потом выругался под нос, когда пара капель попала на листы.

Сева был болен, и от этого вся его жизнерадостность стала чем-то бесконечно удручающим. Миша, абсолютно здоровый, уставший жить во мраке. И Сева, больной и слабый, который до безумия хотел жить и путешествовать.

Все его письма были о больницах, книгах, разных местах, о которых он читал, но которые никогда не увидит. Он не отправил ни одного, выбрав писать честно о том, что скрывал, чтобы почувствовать себя нормальным хотя бы на одно лето, которое стало последним.

В конце книги Миша, которому уже за тридцать, стоит у моря с одним из писем. И мне было больно, как и ему. Кажется, я прожил эту книгу и чужую жизнь, что в целом мне свойственно. Но в этот раз чувства были острее — потому что Петя просил прочитать, чтобы его лучше понять. И я ведь постоянно видел какую-то параллель с его жизнью.

Мне было просто страшно услышать историю Пети до конца. И страшно любопытно одновременно.

Захожу в магазин, и моя хандра моментально разбивается о смех тёти. Разглядываю покупателя перед прилавком, пребывая в растерянности, пока мужчина не поворачивается.

— О, молодёжь! — Гриша улыбается, машет мне рукой. — А я вот наконец решил припереться сюда.

— Здравствуйте, — улыбаюсь, захожу за прилавок. — Выбрали кого-то?

— Да чего ему выбирать-то? — тётя притягивает меня к себе за плечо. — Он же вылитый Ветеран. Ты посмотри.

— Не помню, когда стал Ван Гогом, — со смехом отвечает Гриша, и я сам начинаю смеяться.

— Чегось? — тётя смотрит на нас по очереди.

— Это художник, у которого не было уха, — поясняю я, стягивая шарф.

— А я хоть и художник, который не добьётся признания при жизни, но ухо себе отрезать не готов, — добавляет Гриша, опираясь на прилавок, и смотрит на меня. — Твоя тётя-то не промах! Она ж разнюхала, что я рисую, так теперь за кота требует портрет.

— А что? Денег нет, так намалюй мне что-то! — тётя отпускает меня, чтобы развести руками. — Того и гляди, изобразишь меня как эту…

— Мона Лизу? — подсказываю ей.

— Да хоть Мона Диану, — она машет рукой. — Красотку из меня сделай, тогда и отдам тебе своего Ветерана. Будете вдвоём как один Ван Гог ваш.

— Да мне и стараться не придётся, — отвечает без раздумий Гриша, и мне почему-то хочется покраснеть следом за тётей. — La bella! Тициану и не снилось такое!

— Какая Белла-то? Чего пургу несёшь?

— Это переводится как красавица, — тихо добавляю я и юркаю в подсобку.

Там позволяю себе беззвучно рассмеяться, немного выдохнув от напряжения из-за предстоящей беседы о сюжете, который лишил меня радости на два дня. Вешаю куртку на свой родной крючок, и он падает вместе с ней на пол.

— Чего там разруху сеешь? — сразу кричит тётя, и я выхожу в зал с виноватым лицом. — Что упало?

— Крючок сдох.

— Да ёшкин дрын, я ж говорила, — тётя даёт мне лёгкий подзатыльник. — Рано или поздно кирдык ему придёт. Чего не напомнил? Я б подкрутила.

— Давай подкручу, — встревает Гриша. — Зайду к тебе завтра, а ты мне дай список дел, чего нужно. Инструменты притараканю.

Чувствую себя лишним. Возвращаюсь в подсобку под смех тёти, вешаю куртку на нормальный крючок, выхожу обратно, цепляю ключ и иду наверх к котам. Большая часть не обращает на меня внимания, и я замечаю наполненные миски. Тётя как всегда завалила их едой. Пара боков всё же трётся об меня, и я глажу их. Кидаю сумку на пуфик и встаю посреди комнаты, уперев руки в бока. Судя по часам, урок Ани заканчивается через пятнадцать минут, а через полчаса Петя будет тут.

Использую это время, чтобы подготовиться к разговору, от которого не ожидаю ничего, кроме новой порции оголённой боли. Убираю лотки, встряхиваю лежанки, глажу каждого попавшегося кота. Время тянется так медленно, что я готов сам передвинуть часовую стрелку, мечтая, чтобы оно пошло быстрее.

Когда слышу звон колокольчика, спускаюсь вниз, прикрывая дверь. Вижу удивлённого Петю, который жмёт руку Грише.

— Как там Анька? — спрашивает тётя.

— К уроку подготовились, так что ждите новую пятёрку, — уверенно говорит Петя. — Просила передать, что ждёт, что вы отпустите её с ночёвкой к подруге.

— Посмотрим, посмотрим!

— А ты чего, к котам? — спрашивает Гриша, переводя взгляд на лестницу, где я застыл. — Или к своему товарищу?

— Ко всем сразу, — Петя тоже поворачивается ко мне. — У меня тут есть любимец один.

— Забери его уже! — опять напирает тётя. — Всё, идите наверх. Мы сейчас по домам, так что магазин сами закроете.

— Конечно, — Петя дежурно улыбается и кивает.

Я спускаюсь в зал, вешаю его куртку поверх своей, прощаюсь с Гришей и иду наверх. Закрываю за Петей дверь и шумно выдыхаю. Сразу занимаю своё законное место на пуфике, вынув книгу, а Петя кладёт сумку у кресла и обходит котов. Лис сам высовывается, обтирается об него, и я улыбаюсь, как и каждый раз при виде этой картины. Лишь когда слышится звон колокольчика, а громкие голоса снизу стихают, Петя берёт Лиса на руки и опускается с ним в кресло.

— Прочитал? — спрашивает он, и я киваю. — Как тебе?

— Ничего не поменялось, — провожу рукой по обложке. — Больно. Очень больно. Ты… ассоциировал вас с главными героями?

— В каком-то плане да.

— Ты читал эту книгу вместе с Валерой?

— Нет.

Этот ответ вводит меня в ступор. Был уверен, что Таня принесла книгу именно по этой причине. Смотрю на Петю, а в голове вопросы цепляются друг за друга, как крючки. Он же смотрит на меня с какой-то тоской ещё несколько секунд, вздыхает и тянется к сумке. Вынимает из неё картонную папку на завязках и протягивает мне. Принимаю её, кладу поверх книги на колени, поднимаю голову.

— Открывай, не бойся, — он улыбается, но я замечаю, что его руки дрожат.

Аккуратно развязываю верёвки и вижу перед собой помятый лист. Сверху от руки написано название книги, а дальше идёт знакомый мне текст первой главы. Бегаю по нему глазами, а внутри что-то обрывается. Не верю…

— Ты в целом первый, кто это прочитал, если не считать Таню, которая подарила мне первый и единственный экземпляр. Это моя книга.