20. Точка на запятую

Медленно поднимаю голову и смотрю на Петю. Он явно нервничает: дыхание участилось, пальцы левой руки постукивают по подлокотнику, в глазах читается волнение. И как бы сильно меня ни ошарашила новость, что эту книгу написал он, мне нужно как-то собраться.

Я первый, кто её прочитал, не считая Таню, которая, судя по новизне книги, её даже не открывала. Возможно, проглядывала рукопись и всё. От этого сердце заходится ещё сильнее. Я почти уверен, что для Пети эта книга — как мои рисунки, в которых я выплёскивал всё, что сидело внутри. Только в ней этой боли на порядок больше, чем даже в самых мрачных моих работах.

Пока я искал параллели с жизнью Пети, у меня в руках была часть его жизни.

— Я не собирался от тебя это скрывать, — говорит на выдохе Петя. — Просто очень хотелось, чтобы ты прочитал её без мысли, что я сам её написал. Да и идея дать её тебе пришла в голову спонтанно.

— Это очень хорошая книга…

— Могла быть куда лучше, — перебивает он. — У Тани была лишь рукопись, поэтому текст откровенно не доработан. Неужели сам не замечал, как порой разнится стиль?

Киваю с задержкой — я и правда это замечал. Петя улыбается и опускает голову, зарываясь пальцами в шерсть Лиса. Его мурчание сейчас кажется неуместным. Я же снова смотрю на листы, лежащие на коленях, и в голове рождается догадка, которую сразу хочется проверить. Любопытство тянет быстрее вынуть листы и рассмотреть их, но страх порвать или смять хотя бы одну из потрёпанных страниц замедляет.

Аккуратно достаю по несколько листов, пытаясь найти момент, который зацепил меня при чтении. Тогда я подумал, что описание слишком мрачное и одновременно красивое для мальчика тринадцати лет. Иногда поглядываю на Петю, но он так и сидит с опущенной головой, медленно проводя рукой по боку Лиса. Считаю это позволением изучать рукопись дальше.

Многое перечёркнуто. Местами текст съезжает вниз — никакой линовки нет. Цвет чернил постоянно меняется, почерк то и дело разный, хотя и с характерными чертами. Буква «ч» всегда выгнута одинаково, в «о» — идеально круглый крючок. Почти идеальный почерк, но местами рваный, будто строчки писались в не самом лучшем состоянии. Когда нахожу нужное место, догадка подтверждается. Всё перечёркнуто, почерк кривится. Провожу пальцем по продавленному листу — нажим был слишком сильным.

— Когда ты её написал? — спрашиваю, немного рассортировав вопросы в голове.

— Пока учился в университете, — не поднимая головы, отвечает Петя. — Всю свою свободную жизнь, пока она не прервалась.

— Свободная жизнь? Прервалась?

— Я уже говорил, что в эту, как мы выражаемся, серость меня ввело множество факторов, — он распрямляется, смотрит на меня без единой эмоции на лице. — Эта книга стала одной из них.

— Потому что ты не смог её опубликовать?

Спрашиваю слишком тихо — внутри сидит страх ранить его любым неаккуратно брошенным словом. Хоть Петя и не выглядит грустным, да и волнение, кажется, сошло на нет. Он молчит какое-то время, а я ловлю себя на том, что сжимаю лист, сминая его большим пальцем. Убираю страницу обратно, закрываю папку, накрываю ладонью.

— В этой истории я решил отразить то, что болело, — говорит Петя, и я поднимаю голову. — Порой и то, что радовало. На всех этих страницах мои тёплые воспоминания, смешанные с тем, что меня душило. Конечно, пришлось многое ужать, чтобы книга имела право на существование, поэтому лучше всего удалось передать тему бесконечного ожидания, которое вытягивает силы, и тоски по чему-то светлому, что когда-то было в твоей жизни. За что ты цепляешься, а потом теряешь и оказываешься в пугающей темноте.

— Когда Миша ждал Севу весь учебный год, думая о прошедшем лете…

— По сути я испытывал то же самое, когда ждал Валеру в детском доме, — Петя кивает. Кажется, он знает каждый мой вопрос наперёд. — Никогда не считал детский дом ужасным местом. Наверное, мне повезло, потому что позже я встретил парня, который тоже был из детдома, и у него эта тема вызывала отвращение. Но когда Валера уехал, мне стало очень больно. Сначала я винил себя за то, что не могу за него порадоваться, потому что было жаль себя. А потом чуть не сошёл с ума, потому что понял, что скучаю по нему слишком сильно.

Петя отводит взгляд, а я неосознанно давлю ладонью на папку. В любом произведении есть душа автора, если мы не говорим о бульварщине, как выражается тётя о своих любимых книгах без особого сюжета. Во мне сидела мысль, что автор, вероятно, потерял кого-то близкого, и она подкреплялась тем, как описано это тягучее ожидание. Даже я почувствовал утрату ещё до новости о смерти Севы, а приезд его мамы с коробкой стал лишь её продолжением, а не внезапным ударом.

— Изначально Сева и правда был списан с меня, — продолжает Петя, возвращаясь взглядом к Лису. — Во мне была такая же любовь к чтению, тяга к путешествиям и жизни. А Миша, конечно, был похож на Валеру, которого я видел после его возвращения. Внутри него с каждым годом нарастала злость, раздражение, отчаяние, но во мне он видел что-то светлое. Потом история пошла сама по себе, хоть в ней и осталась моя боль. Порой её там слишком много, но я писал запойно — иногда переполненный радостью, иногда в слезах.

Он усмехается, а я поджимаю губы. Он писал это, когда ему было двадцать. Видимо, именно про это сходство он и говорил. Увидел, как я отношусь к рисованию, и вспомнил, как сам творил. Я — карандашом, он — чернилами. И у него получилось создать цельное произведение. Оно лежит под этой папкой.

— Так… — начинаю аккуратно, но запинаюсь. Тяжело спрашивать: страх сказать лишнего или ранить не отпускает. Но Петя поднимает на меня выжидающий взгляд, и я сдаюсь. — Ты опустил руки, потому что твою рукопись не захотели публиковать?

Петя улыбается, мотает головой. Мне сразу становится не по себе, и я опускаю голову. Накрывает стыдом за то, что я вообще предположил такое. Если мы и правда одинаково относились к творчеству, это этот вопрос мог прозвучать почти обидно. Я бы вряд ли отрёкся от рисования, если бы мою картину отказались выставлять, хотя это наверняка бы по мне ударило.

— На самом деле её согласились издать.

Резко поднимаю голову, не скрывая удивления. Петя улыбается шире — видимо, такой реакции он и ждал.

— Тогда почему?

— Потому что я сдался, — он резко мрачнеет, отводит взгляд. — Но не из-за того, что мне отказывали много раз, и лишь одно небольшое издательство рискнуло взять мою работу. Меня это не сильно волновало. Я никогда не мечтал зарабатывать творчеством, — он усмехается, возвращается ко мне взглядом. — Хотя кому я это говорю? Сам понимаешь. На меня никто не давил, но я всегда знал, что это дело не особо прибыльное, если мы не говорим об известных авторах. Так что опубликованная книга — просто моя детская мечта, к которой я шёл с горящими глазами и порой трясущимися руками.

— Почему тогда ты сдался?

Мне самому становится больно. Лицо Пети, до этого почти не выражавшее эмоций, становится ещё холоднее, чем в нашу первую встречу. Моя душа медленно замерзает в этой внезапно вернувшейся зимней ночи. Если в начале нашего общения я был лишь наблюдателем, который смотрел на улицу из тёплого, хоть и разваливающегося дома, то теперь, кажется, стою на улице без одежды.

— Всё копилось постепенно, и я просто позволил себе опустить руки, — он шумно выдыхает, выпрямляется и устремляет взгляд в потолок. — Когда мы впервые встретились с Валерой в нормальном мире, я был окрылён. Это была первая сбывшаяся мечта — начать жить обычной жизнью с близким человеком, строить с ним планы. Потом Таня познакомилась с Валерой, они сразу подружились. Первый курс был самым бедным и одновременно лучшим, — Петя улыбается, смотрит на меня. — Мы с Валерой подрабатывали, Тане давали деньги родители. Так и выживали. Порой мы с ней ему даже завидовали.

— Почему? — спрашиваю, когда Петя замолкает на пару минут и взгляд его пустеет.

— Для нас Валера был вольной птицей, — он жмёт плечами. — У нас пары, сессия. У меня подработки, у Тани — строгие родители. А он перебивался подработками, после которых мог пойти пить пиво с соседями по общаге. Мог делать что хочет, пока гроши позволяли. Обычно он нас приободрял. И с него даже спала эта хандра, прилипшая после возвращения в детский дом.

Образ Валеры с фотографии отпечатался ярко. Особенно его широкая улыбка. После рассказа Пети он стал напоминать мне Женю — может, был таким же жизнерадостным и простым. Такие люди умеют к себе располагать, к ним хочется тянуться, заразиться этой лёгкостью.

— Один раз после дня рождения Тани он уломал нас сбежать в соседний город на два дня, — улыбка Пети становится шире, но мне от неё почему-то больно. — Мы часто куда-то выбирались, но что-то такое грандиозное даже не планировали. А тут ещё и спонтанно. Он позвал нас ехать в тот же момент. Сказал, что его знакомой подарили машину, и мы согласились, — он проводит ладонью по лицу, останавливается на подбородке. — С того момента всё и пошло под откос, наверное. Там впервые сильно сломало меня, потому что с этой знакомой у него был роман, который ранил меня по очевидным причинам, хоть я и желал ему счастья. А Тане попало от родителей, которые были злы за её решение уехать без предупреждения, пропустив пары. Валере тоже досталось, но уже от нас. Таня от отчаяния обвинила его в том, что её тогда избил отец, а я закрылся от него. Уже тогда это был самый лёгкий для меня способ сбежать от боли. Ни разу не помогло.

Во мне нет ни слова. Боль становится многогранной, многоуровневой. Я вижу, что в этой улыбке есть тепло, но оно разрушает, потому что это приятные воспоминания, перекрытые чем-то тяжёлым. Мне не по себе и от того, что Петя говорит о человеке, которого любил. Не как Таню, а как меня. Его фраза, брошенная, скорее всего, на эмоциях, сидит во мне, вцепившись всеми когтями в сердце, но под рёбрами скребёт. Может, я и правда первый, в кого он так влюбился, но Валера был ему очень дорог — это читается в его лице и в том куске души, что я держу на коленях.

— В первый вечер в том городе мы сидели на балконе у какого-то парня дома, — продолжает Петя, опустив голову на ладонь. — И мне было так хорошо. Я не пил, в отличие от Валеры, но был опьянён чувством свободы, новой жизни, если не вообще её началом, ведь и года не прошло с того, как я покинул детский дом. И влюблённостью. Мы просто говорили, и постепенно мне становилось всё хуже. Потому что разговор по душам подталкивал меня к признанию, но я не мог.

Вспышками в памяти — разговор на крыше. Я собираю этот пазл по кусочкам, и по ощущениям мои руки в кандалах — так тяжело мне это даётся. Очередной парадокс. Я хочу узнать о нём всё, но плохо так, что не хочется ничего дальше слушать. Зажать ладонями уши, закрыть глаза, прервать поток этой честной боли.

— Когда вернулся домой, я начал писать книгу, — прокашлявшись, продолжает Петя. — Это стало отдушиной. Я мог быть честным там, хоть и в книге приходилось сдерживаться. Мог спрятаться, добавляя истории деталей, убежать от реальности.

— Её тяжело читать, — наконец нахожу в себе силы сказать что-то путное, и взгляд Пети слабо загорается. — В хорошем смысле. Я уверен, что даже Лерка, которая не такая эмоциональная, расчувствовалась бы.

— Полагаю, это комплимент, так что спасибо, — он опускает голову. Лис уже давно уснул, распластавшись на коленях. — Но любая боль — двигатель, если правильно её использовать. Тогда у нас были силы, поэтому мы стали думать, как сделать жизнь лучше. Я немного успокоился, вылив грусть на страницы, а Таня оклемалась от очередной ссоры с семьёй. В голову пришла бредовая идея пожениться. Ты уже знаешь, чем всё кончилось, повторяться не буду.

— Валера знал, что брак фиктивный?

— Конечно, — Петя кивает, проводит рукой по шерсти. — Мог бы сказать, что мы от него ничего не скрывали, но всегда был один секрет, висевший мёртвым грузом. Тане я признался ещё во время той поездки, когда увидел Валеру с той девушкой. Не выдержал. Она меня приняла, но в этом у меня сомнений и не было.

— Наверное, ты был прав, — говорю я, и Петя смотрит с интересом. — Они и правда похожи с Леркой. Я, если честно, даже не думал, что она может меня осудить, — из меня вырывается смешок, и я ненадолго зажимаю рот рукой. — Первое СМС, которое я тебе отправил, набирала она, пока я стоял и нервничал рядом.

Петя тихо смеётся, и мне становится чуть легче. Наверное, нам обоим нужно было сделать хотя бы короткий вдох, прежде чем снова нырнуть с головой в его историю. Уверен, что дальше ничего хорошего не будет. А то хорошее, что могло бы быть, погребено под тем же слоем печали.

— Береги её, — говорит Петя, и я сразу же киваю. — Таня до сих пор напоминает солнце. Я рад, что её семья не смогла её сломать, хотя меня напрягает, что в её глазах так и видно тоску. Надеюсь, это из-за усталости от материнства или потому, что она плохо спала перед нашей встречей. Или потому, что понимала, что сделает мне больно.

— Тем, что принесла тебе книгу? — предполагаю я и сразу понимаю по лицу Пети, что снова не угадал.

— Отчасти, — он выдыхает, снова отводит взгляд к потолку. — У неё не было выбора. Я в целом очень часто ставил её в положение, где ей приходилось делать трудный выбор, за что себя виню. Она хотела показать мне этой книгой, что моя мечта ещё дышит, что её рано хоронить. Конечно, она знала, что для меня это вечно кровоточащая рана, но не могла по-другому.

— Почему ты не издал её?

— Когда я дописал черновик, мы уже были женаты и жили в моей квартире, где была почти пустая комната, — он смотрит на меня с кривой улыбкой. — Валера тогда перебрался к нам, и мы спали на полу на двух матрасах. Но нам опять же было хорошо. Я думал, что нам всем было хорошо.

— Валера?..

— Да, — резко отвечает Петя. — Я не видел, что он страдает. Не замечал, как его убивает зависть.

— Зависть?..

— Когда он нагулялся, понял, что у него есть только мы, — Петя мотает головой, проводит ладонью по волосам. — А мы причиняли ему боль тем, что у нас была учёба, друзья в университете, планы и цели. Что я получил квартиру.

— Так у него же были друзья. И планы тоже наверняка были.

— Все его друзья были собутыльниками, — говорит Петя, и эта фраза звучит как взмах топором в руках палача. — И планов у него не было, только наши общие, в которые он включался автоматически. Он просто потерялся. Заблудился. Ему было плохо.

— Но ты не виноват, если он скрывал это, — говорю тихо.

— Я не знаю, скрывал он это или я был слепым, — он вздыхает, закрывает глаза. — У меня была мечта издаться, и я смог начать печатать свою книгу. Подружился с преподавателем в университете, и он давал мне набирать текст на своём компьютере. Сидел над этим всё возможное время.

— И всё равно ты не виноват.

— Не заметил, что Валера подсел на наркотики, оказавшись в компании, в которую влился, когда Таня начала встречаться со своим нынешним мужем, а я пропадал в университете. Мы оба с ней порой не ночевали дома. Я мог всю ночь гулять, а она была с парнем. Мы всё равно проводили время втроём, но всё было уже не так.

Морщусь, когда слышу знакомое слово. Тётя много говорила о зависимых людях. Точнее, за неё говорила её израненная душа, которая сейчас зажила и окрепла, но тогда не могла сдерживаться. Когда она разводилась, мама ездила к ней одна, но порой брала меня с собой, и из разговоров, что я подслушивал, понял: наркотики — смерть. Для кого-то медленная, для кого-то очень быстрая. И убивают они не только тех, кто сам выбрал такой путь, но и тех, кто оказался рядом.

— А дальше снежный ком, — продолжает Петя после паузы. — В тот день, когда мою книгу наконец приняли, я не мог толком порадоваться. Потому что пришёл домой и увидел Валеру, который роется в шкатулке с украшениями Тани дрожащими руками. Догадался, но боялся спросить. Не хотел верить. Не мог обсудить.

Он закрывает глаза ладонью, откидывается на спинку кресла, а моё лицо не перестаёт кривиться от боли. Каждое слово ранит.

— Сидел над текстом, который надо было отнести издательству, а в голове были только мысли о Валере, — Петя говорит тише, и я подаюсь вперёд, чтобы слышать лучше. — Никак не мог поговорить с ним нормально. Смог только тогда, когда он обидел Таню и довёл её до слёз. Она убежала к Диме, а мы с ним чуть не подрались. Наговорили друг другу ужасных вещей, и я выпалил, что люблю его.

Петя замолкает, а я вжимаюсь в пуфик. Как и в книге, финал мне уже известен. Из его слов о плевке в лицо после признания, из образа в первую встречу, из того, как тяжело ему даётся этот рассказ.

— Он отверг тебя, — говорю зачем-то едва слышно.

— Сначала отверг, — Петя начинает смеяться, и мне становится совсем плохо. Лис пугается резкого смеха, спрыгивает на пол. — Потом понял, что мной можно попользоваться. Даже поцеловать смог. Боже. Какой кошмар.

Петя продолжает смеяться, опускает голову, руки безвольно ложатся на колени. А мне всё хуже — уже не знаю, от чего. И это абсолютно не важно.

— Не стоит в это углубляться, — продолжает Петя, успокоившись, но так и не поднимая головы. — По итогу я оказался ублюдком, потому что не дал ему денег. Он думал, что я буду потакать ему во всём, если он сыграет гейский спектакль, но не вышло. Конечно, он был в ярости. Высказал мне всё, что сидело внутри. Указал, где моё место. А напоследок просто забрал мою рукопись и ушёл из дома, — он поднимает голову, смотрит на меня с улыбкой. — И больше мы не виделись. А печатную версию я выбросил сам. И никогда больше не связывался с издательством.

Теперь я понимаю, что его сломало. Мне даже не нужно переносить на себя эту историю, чтобы понять: у меня в руках его сломанная мечта. И самое страшное — она погасла не по его воле, хотя финальную точку поставил он. Но я верю, что он сможет изменить эту точку на запятую. Если не он, то это сделаю я любым способом.

— Но тебя же приняло издательство, — подаюсь вперёд, но сдерживаю себя, чтобы не перегнуть. — И эта книга очень хорошая.

— Таня, видимо, решила так же, — Петя смотрит на меня с той же грустью. — Как я и сказал, она не хотела меня ранить. Наоборот, показала, что не всё потеряно. Что я в любой момент могу попытаться снова.

— Поэтому ты был таким, когда я пришёл…

— Валера умер.

И снова звук топора, на этот раз перерубающий шею. И как бы Валера ни поступил с Петей, мне становится так паршиво, будто умер и мой друг. Потому что я успел понять: он был мальчиком, у которого с самого начала жизнь сложилась не лучшим образом. Пока я то и дело боюсь сгореть, у него даже не было света, к которому можно лететь. Или был — в Пете, Тане, — но причинял боль.

— Как бы это ужасно ни звучало, — продолжает Петя, но я уже не смотрю на него, — исход был очевиден. Тем не менее, это по мне ударило. И вся боль, которая успела смешаться с апатией, злостью, обидой, оголилась. Обижаться на мёртвого — смешно. Я просто был не готов узнать об этом в тот вечер, хотя готовился к такому исходу с момента, как узнал, что он употребляет.

Тишина давит на виски, и мне самому хочется пойти в душ и тереть себя мочалкой до красноты. Несправедливо, больно, мерзко.

— А издавать её сейчас я не хочу, потому что в ней уже не я, — Петя выдыхает, я поднимаю на него взгляд. — Она уже не передаёт то, что у меня внутри. Да и написана совсем не так, как я бы написал её сейчас.

— Но ты можешь попытаться…

— Веня, ты же меня понимаешь, — Петя криво улыбается дрожащими губами, и я киваю. И правда понимаю. — Я знаю, что ты хочешь помочь, доказать, что я ещё что-то могу. Но ты понимаешь, что это не то. Если ты не чувствуешь своего произведения, это как продажа трупа. Бездыханное, безжизненное нечто.

Не успеваю расстроиться, как Петя встряхивается, резко выдыхает и садится ровно. Я сам невольно вздрагиваю, смотрю на него с налётом испуга.

— Да и ты мне уже помогаешь. Я же не говорил, что никогда не попробую ничего написать больше. Просто эта история для меня прожита и закрыта.

Я киваю и, кажется, наконец могу разложить мысли по полкам. Не хочу на него давить, и его последних слов достаточно, чтобы выдохнуть. Мы снова сидим в тишине, но сейчас она нужна уже мне, потому что внутри слишком громко и шумно.

— Дашь мне книгу?

Петя вырывает меня из какого-то бессознательного состояния. Я протягиваю ему книгу, не поднимая головы. Слышу шелест страниц, и до меня доходит, зачем он попросил её. Поднимаю голову — на лице Пети тёплая улыбка, и сейчас она смущает и радует меня как никогда. Смотрю, как он изучает мои подобия рисунков, с замиранием сердца.

— Если я решу что-то написать, не хочешь попробовать заняться иллюстрациями?

Он поднимает на меня взгляд, а я не верю тому, что слышу. Это какая-то квинтэссенция невозможного и радостного. Петя может что-то написать. Я могу что-то для него нарисовать, настолько важное для нас обоих. Медленно киваю, не сдерживая улыбку, и Петя улыбается в ответ ещё шире.

Наверное, я никогда так сильно не понимал смысл фразы, что любой конец — это новое начало. Я не успел прожить всю боль, утонуть во мраке, как меня уже выкинуло в тёплое, спокойное место. Хотя этот путь был таким коротким только для меня. Пете он явно дался куда тяжелее и занял месяцы, если не годы.

Но думать об этом — тратить силы и нервы впустую. Главное, что сейчас я вижу перед собой человека, который всё больше становится летним днём. Если Женя — это жаркий июль, то Петя — конец августа, когда уже не так печёт и чувствуется приближение осени, которое меня никогда не печалило.

— А теперь я нагружу тебя работой, чтобы ты набил руку, — со смешком говорит Петя и тянется к сумке, убирает книгу. Потом достаёт стопку листов, и я хмурюсь. — Я тут накидал свой номер, уже думал расклеить, но вспомнил, что ты у нас лучший рекламщик.

Он протягивает мне листы. Я вглядываюсь в то, что на них написано, и мне кажется, что лицо сейчас треснет от того, как растягивается рот в улыбке.

— Нарисуй мне что-нибудь на объявлениях, чтобы учеников найти было легче. Пора возвращаться к жизни, а то так ни на какую Волгу не накоплю. Только на матрасе поплавать сможем.

Смотрю ещё минуту на объявления, которые он написал. Откладываю их, подрываюсь с места и обнимаю Петю за шею. Во мне опять слишком много чувств, и меня вот-вот разорвёт — как минимум лицо от улыбки, — если я их не выплесну. Он смеётся, притягивает меня к себе, и я оказываюсь у него на коленях. А дальше губы сами тянутся к его. Целоваться, улыбаясь, достаточно тяжело, но не менее приятно. Чем дольше мы вместе, тем больше мне хочется физически раствориться в нём. Тела кажутся лишними, хотя я сам прижимаюсь к нему с желанием быть ближе. Хочется проникнуть глубже, под кожу. Это почти разочаровывает, раздражает.

— Прости, если заставил переживать, — разрывая поцелуй, говорит Петя и опускается лицом мне в ключицу. — Но я рад, что рассказал.

— Я тоже рад, — отвечаю с улыбкой, перебирая пальцами его волосы. — Просто мне тяжело что-то спрашивать, помня, как тебе было плохо в первую нашу встречу.

— Мне не было плохо, — он отстраняется, смотрит на меня, нахмурившись. — Наверное, плохо было только первое время, а потом — ничего. Просто серость, о которой я и говорил. Да и ты с первой встречи запал мне в душу. В этой серости проступило что-то светлое, что продолжает разрастаться, — он поджимает губы, продолжает почти виновато: — Я не хочу грузить тебя своим прошлым, правда. Сейчас мне хорошо. Впервые за долгое время по-настоящему хорошо.

— Мне, кажется, тоже.

И правда хорошо, но я всё ещё балансирую где-то под куполом на канате. Просто сейчас мне спокойнее, потому что я вижу снизу страховку. Не разобьюсь, если упаду, и, скорее всего, даже найду силы встать снова. Петя гладит меня по спине, поглядывая в сторону кошачьего клубка, образовавшегося возле батареи, и мне хочется начать качать ногами от расплывающейся по телу неги.

— Я бы хотел познакомить вас с Таней нормально, — тихо говорит Петя. — Как двоих близких мне людей. А то ваше знакомство явно прошло не так хорошо.

— На самом деле она с самого начала показалась мне хорошим человеком, — невольно улыбаюсь. — Оставила мне целых двести рублей сдачи, похвалив за то, что работаю. И котам принесла запасы на год.

— Она просто понимает, как студентам не хватает денег, — говорит Петя и смеётся. — Она и правда замечательная.

— А она… — заминаюсь, он смотрит на меня с интересом. — Она знает про нас с тобой?

— Я не планировал говорить без твоего ведома, но она сама догадалась, — немного виновато говорит Петя, но меня это мало волнует. — Сказал, что влюбился, что у меня отношения. И она сразу поняла.

— Потому что я вёл себя как полный идиот, когда узнал, что она твоя бывшая жена, — с улыбкой говорю я. — У меня, наверное, по лицу читалось, как мне грустно. Да и девушки чуткие… Кстати, — дёргаюсь, и следом за мной вздрагивает Петя, а Ветеран у наших ног недовольно дёргает ухом, — ты свободен в субботу вечером?

— У меня смена, но могу попытаться поменяться с товарищем.

— У Лерки день рождения, — чувствую, как в меня возвращается жизнь, захватив с собой кучу энергии. Начинаю тараторить: — Отмечаем у меня дома. Она сказала, что я могу тебя позвать. Там будет ещё Женя, с которым вы тут пересекались.

— Получается, — Петя смеётся, — будем двумя парами отмечать?

— Они не пара. Да и Жене про нас лучше тоже не знать.

— Догадываюсь, — Петя снова проводит рукой по моей спине. — Я сделаю всё, что смогу, чтобы прийти. Только скажи, что можно ей подарить.

***
— Блин блинский, подарок! — повторяет мою вчерашнюю мысль Женя в своей манере. — Я чёт так много о нём думал, когда она меня позвала на днюху, что передумал.

— Передумал дарить подарок? — спрашиваю с улыбкой, убирая пустую коробку из-под жвачки под прилавок.

— Да нет же. Устал просто думать и забыл…

Я беззвучно смеюсь, наблюдая, как лицо Жени искажается от тяжких мыслей. Бюджет у нас такой скудный, что купить что-то нормальное мы не сможем, да и у Лерки будто есть всё, что ей нужно. Пересчитываю деньги в кассе, сбиваюсь каждый раз, улетая в мысли о подарке. Вчера отказался от помощи Пети, который хотел дать мне денег, а теперь почти жалею. Может, всё же придумал бы, что купить. Решаю отложить своё занятие, поняв, что считать не выходит. Вынимаю из банки жвачку, разворачиваю, закидываю её в рот, смотрю на вкладыш.

«Любовь — это потерять аппетит».

Становится смешно. Попался бы этот вкладыш раньше, хоть был бы готов к тому, что меня ждало. С того вечера прошло не так много времени, но всё так поменялось. Смотрю на Женю перед собой и не могу сдержать улыбку.

— Короче, я придумал! — он бьёт ладонью по прилавку, и я чуть не падаю от неожиданности. — Ты мне нарисуй Леру с этой её… как её?

— Копейкой?

— Да, да, — он кивает раз десять, кажется. — А остальное на мне.

Он сразу же разворачивается и выбегает из магазина, оставляя меня в ступоре. Выбираюсь из него, мотаю головой. Кажется, выбора нет. Не хотел ничего рисовать, потому что Лерка может получить от меня портрет по первому требованию, и это было бы слишком предсказуемо. Но теперь придётся. Решаю довериться Жене. Наконец пересчитываю деньги, закрываю кассу и иду наверх.

Большая часть котов спит. Я уже покормил их и погладил почти каждого. На часах почти восемь вечера — на рисунок у меня целая ночь. Убираю с подоконника стопку листовок, которыми занимался весь день. Рисовал на каждой что-то, что ассоциируется с литературой: перо, очки, книги и коты. Мог бы оправдаться тем, что люблю Булгакова с его Бегемотом, но на самом деле мне просто нравится их рисовать. Да и я всё ещё помню слова Пети о том, что он бы не пришёл сюда, если бы не мой рисунок на объявлении.

Отгоняю прочь мысль о том, что мы могли бы не встретиться. Сажусь на опустевший подоконник с альбомом и задумываюсь. Гляжу на Копейку, которая привалилась к Мурке в качестве подушки. Вглядываюсь в узор на её лапке — белая полоска шерсти и пара чёрных подушечек.

На душе спокойно и хорошо. Кажется, я впервые чувствую, что всё налаживается. Мозг пытается провести параллель с жизнью Пети, то и дело напоминая, что в любой момент всё может полететь к чертям, но я отправляю эту мысль к ним первой. Я уверен, что всё будет хорошо. Даже если будет трудно. И не дам никому, включая самого себя, отобрать у меня это ощущение.