25. Ужасные актёры

— Не надо было слушать Таню и идти на этот ужас.

Осуждающе смотрю на Петю, который бурчит, не вынимая сигарету изо рта, но быстро срываюсь на смех.

— Да, актёры ужасно играют, — успокоившись, отвечаю ему. — Но Тане не скажем, а то расстроится.

Петя кивает, выдыхая дым.

Ближе к концу декабря сквер пестрит огнями гирлянд, затмевающими свет моей любимой цепочки уличных фонарей. Площадь возле рынка заставлена палатками с сезонными товарами, тут и там стоят наверняка не самые легальные точки продажи потрёпанных ёлок, которые за день покрываются толстым слоем снега. Дети носятся вокруг неработающего фонтана, и с лавок то и дело слышатся приказы родителей надеть обратно шапку или мольбы не есть снег — хотя бы жёлтый.

Чуть не спотыкаюсь об таксу, которая несёт в зубах палку в два раза длиннее себя, пока любуюсь светящейся снежинкой на фонаре, но Петя успевает утянуть меня за руку.

— Вот поэтому предпочитаю собак побольше, — говорит он, отпуская меня. — Об эту мелочь можно споткнуться.

— Как там, кстати, Саби и стая?

— У них какая-то спячка. Позавчера так уснули крепко, что я даже не сразу заметил их, когда на перекур вышел. Покрылись таким слоем снега, что я чуть инфаркт не получил, когда при виде меня два сугроба встали и начали махать хвостом.

Усмехаюсь, представляя эту картину. Надо будет наведаться как-нибудь к нему на смену.

Иду дальше, подставляя лицо снегу. Доверяю Пете — в случае чего снова меня оттащит. Но мы, к счастью, добираемся до моего дома без столкновений с кем-либо или чем-либо.

— Завтра после университета тогда приду к тебе, — разворачиваюсь к Пете, придерживая подъездную дверь. — Наверное, с ночевой. Послезавтра мне не надо на учёбу — умудрился хотя бы по одному предмету автоматом зачёт получить.

— Хорошо. Таня обещала к двум подойти.

Не успеваю открыть рот, чтобы попрощаться, как Петя заталкивает меня в подъезд. Вторая попытка что-то сказать тоже прерывается, стоит мне оказаться за дверью тамбура. Ледяная ладонь ложится на потрёпанные морозным ветром щёки, вторая рука притягивает меня ближе.

Мои попытки быть чуть более оптимистичным привели меня недавно к мысли, что ни одна нормальная пара, пожалуй, не сможет испытать от поцелуя вне дома таких эмоций, как мы. Каждый обычно выстрадан несколькими часами невозможности прикоснуться друг к другу так, как хочется. Каждый сопровождается всплеском адреналина при мысли, что нас могут застукать. А в смеси с безумной влюблённостью получается опасная для сердца комбинация.

Первый наш поцелуй был на крыше, и теперь я будто каждый раз с неё лечу, когда он так целует меня или мы можем подержаться за руку хотя бы несколько секунд вне дома.

— До завтра, — говорит Петя, проводя на прощание кончиком носа по моему.

Он уходит, а мне хочется облокотиться на стену и скатиться по ней вниз, глупо улыбаясь в пустоту. Или глядя на эту еле горящую лампочку, света которой не хватает даже на то, чтобы прочитать чьи-то каракули маркером поверх краски на стене напротив. Подхожу ближе: «Кто сдох, тот лох». Хмыкаю и поднимаюсь на свой этаж, перепрыгивая ступени. Перед входной дверью убираю улыбку с лица, дёргаю за ручку и сразу встречаюсь взглядом с тётей, которая стоит с трубкой у уха.

— О, пришёл! Тебя Маша тут обыскалась.

Хорошо, что успел убрать с лица улыбку — сейчас бы она пропала так резко, что тётя бы испугалась, наверное. Конечно, скоро конец учёбы и Новый год. Этот звонок был вопросом времени.

Быстро разуваюсь, чуть медленнее снимаю куртку с шарфом, прогоняя в голове все возможные варианты развития диалога. Тётя успевает пожаловаться маме на то, что её обсчитали на рынке, когда я протягиваю руку к орудию казни.

— Ты чего телефон выключаешь? — сразу же раздаётся из трубки.

— В кино был, вот и выключил.

— А на автовокзал по пути не зашёл? Скоро ж не останется билетов, будешь как в том году как ужаленный носиться в последний момент! Или ты этого и добиваешься? Приезжать не собираешься, да? Ты знай, что мы тебя тут ждём! Соскучились, а то в последний раз виделись-то полным составом аж летом. Отец скоро тебя узнавать перестанет. Да и в прошлый раз ты меня не проводил!

Позволяю себе сделать то, что хотел ещё в подъезде, хоть и в диаметрально противоположном настроении — скатываюсь по стенке вниз. Уже привык принимать сидячее положение во время этих разговоров. Пора купить подушку в коридор и подложить ватные диски под ножки телефона, чтобы не с таким скрипом двигался по тумбочке следом за проводом.

Тётя стоит рядом, облокачиваясь на дверь в мою комнату. Вижу её лишь краем глаза, но по вздоху понимаю, что она мне сочувствует. Приятно, хоть какая-то поддержка.

— Я и правда хотел бы остаться на Новый год здесь, а к вам приехать на пару дней в начале января, в конце праздников.

Говорю и задерживаю дыхание.

Это на самом деле единственное решение, к которому я пришёл. Смогу отметить Новый год тут, провести большую часть каникул с Леркой, Женей и, конечно, Петей. И потом приехать к родителям, зарывшись в конспекты, оправдываясь приближающейся сессией. В моей голове вариант просто гениальный, но по молчанию в трубке понимаю, что меня сейчас никто за него не похвалит.

— Пара дней? Вот так ты благодаришь родителей, которые спины ради тебя надрывают?

Кулак сжимается сам собой, и тётя замечает это.

— Хочешь, я с ней поговорю? — спрашивает еле слышно.

Поднимаю на неё взгляд, мотаю головой, и она кивает. Уходит в кухню, а я пытаюсь собрать всю свою выдержку в кучу, чтобы не сорваться с каната, на котором балансирую. Одно неверное движение — быть скандалу.

Беда в том, что каждое моё движение с детства будто не может быть верным.

— Чего молчишь? Совесть мучает?

— Я съезжу на автовокзал послезавтра и куплю билеты на Рождество. Проведём его вместе. А Новый год я хочу отметить тут…

— С семьёй надо отмечать! Вот будет у тебя своя семья, тогда будешь с ней, а пока…

Канат обрывается. Или я перегрызаю его каким-то образом, потому что из моего рта вылетает:

— Если ты хочешь, чтобы я её построил, дай мне отметить Новый год с тем, кого я люблю.

На этот раз молчание в трубке пугает больше, чем когда-либо. И я впервые хочу, чтобы мама прицепилась к моим словам и воскликнула, что я должен любить только их. Пусть начнёт кричать и вздыхать…

— У тебя появилась девушка?

Её тихий — скорее всего от удивления — голос под конец вопроса подлетает до невозможно радостного. У меня же от нервов сдавливает горло. Лучше бы сдавило на минуту пораньше. Может, не ляпнул бы эту тупую фразу.

— Я влюбился.

Опускаю голову, зарываюсь пальцами свободной руки в волосы.

— Кто она? Я её знаю? Приезжайте к нам вдвоём!

— Мам, мы знакомы всего ничего, я не потащу её с собой, да и мы… Я просто влюбился. И хочу провести праздник с… ней. Приеду перед сессией, пока у вас отпуск. Пожалуйста.

— Послезавтра позвони, когда будешь на вокзале! — после недолгой паузы говорит мама. — Там решим. Пойду отца обрадую! Потом расскажешь нам, что за девочка!

В трубке быстро раздаются гудки, но я так и не убираю её от уха. Наверное, сейчас мне должно быть тоскливо от того, что я никогда не смогу сказать родителям о том, что люблю не девушку. Но мне лишь мерзко от того, что нужно врать, как и обычно. Будто я снова вру о том, что вырвал помидор вместе с сорняками.

Наверное, потому что я и о девушке маме бы не хотел сообщать. Да и в целом ни о чём.

Поднимаю голову и вижу тётю. Вздрагиваю, бросаю на неё испуганный взгляд, пока она рассматривает меня с какой-то тоской.

Молюсь, чтобы она ничего не спрашивала. Потому что до меня доходит та боль, что не проклюнулась при общении с мамой. Я не просто не хочу ей врать, я бы хотел ей всё рассказать. Но не могу, и от этого кошки скребут на душе. Тётя, кажется, читает по моим глазам, что я не в настроении на разговор, вздыхает и возвращается на кухню, не проронив ни слова.

Встаю, аккуратно кладу трубку на место, смотрю на сумку, что бросил у входа, на дверь в свою комнату. Хочется провести вечер, размазывая акварелью осадок сегодняшнего вечера по бумаге под Ночных снайперов, но ноги сами ведут на кухню. Облокачиваюсь на косяк, смотрю на тётю, которая пытается открыть банку с огурцами. Пыхтит так, что нож, которым она поддевает крышку, сейчас точно сломается. Подхожу, забираю банку из её рук, не без усилий открываю и возвращаю тёте.

— Не хочу вообще к ним ехать, — вырывается само по себе, но я даже не против.

Тётя молчит несколько секунд, разглядывая ту же тумбу, что и я.

— Покушай, а то я тебя почти дома не вижу. Питаешься там, поди, подножным кормом. Гриша мне сказал, как ты на бутерброды у него уже дважды накинулся.

— Один раз был после того разговора с мамой, а второй — после зачёта недавнего, — усмехаюсь, поднимаю глаза на тётю. — Я ужасный сын, да?

Тётя наклоняет голову вбок, смотрит на меня с тоской и нежностью.

— Нет, конечно, — она привычным движением вытягивает из кофты пару кошачьих волос. Делает это всегда, когда нервничает, хотя в этом нет никакого толку. Мы всегда ходим в этой шерсти, сколько её ни убирай. — Просто ты взрослеешь. А она всё видит перед собой птенца, хотя у тебя уже размах крыльев больше, чем у неё самой. Да я сама Сашку еле отпустила.

Она ненадолго замолкает, опуская голову, но быстро приободряется и возвращается ко мне с улыбкой.

— Не переживай. Племянник зато ты точно лучший.

— Да, самый лучший из всех твоих одного, — киваю, грустно улыбаясь, и тётя легко дёргает меня за мочку уха.

— Поешь, шутник. Голубцы на плите остывают. А я пока кое-что проверю у тебя на компьютере, ладушки?

— Чего спрашиваешь? Конечно.

— Парочку голубцов в банку закинь, любую пустую, — говорит тётя, отходя от меня. — Занесу завтра этому усатому гаду, а то питается как студент, а самому уже на пенсию скоро!

***
Утро следующего дня встречает меня понурым лицом Ани, которая сидит за кухонным столом, помешивая кашу. Глаза абсолютно пустые, устремлённые куда-то мне за спину — типичное школьное зимнее утро, когда ты впервые прикасаешься к состоянию почти экзистенциального кризиса. А вот от такого же серого лица тёти становится не по себе. Она с утра либо злая, либо весёлая — другого обычно не дано, но сегодня монетка упала на ребро. Редкое зрелище.

— Всё в порядке? — спрашиваю, застывая в проходе.

Тётя указывает рукой на стул, отворачивается к плите. Сажусь, как было велено. Стул скрипит, и Аня дёргается, выходя из транса. Вид у неё такой же потерянный, но глаза наконец опускаются в миску с кашей. Чтобы она начала её есть, должна, наверное, ударить молния.

Когда передо мной ставят тарелку, киваю в знак благодарности, бегая по лицу тёти глазами.

— Сашка на праздники не приедет, — говорит она, опуская голову.

Перевожу взгляд с неё на Аньку — она вытягивается, отпускает ложку, и та с грохотом падает на край тарелки.

— Почему? — с такой обидой спрашивает она, что мне становится за неё больно.

Наш разговор у Пети оставил на мне след. Теперь я понимаю, что для Ани эта новость — удар под дых. Она сверлит тётю взглядом, а та так и стоит, чуть ли не впечатав подбородок в грудь. Руки сцеплены в замок у живота, большие пальцы нервно гладят друг друга.

Начинаю обдумывать, как успокоить Аню, которая сейчас, кажется, расплачется, возможно, с тётей на пару. Уже открываю рот, чтобы выдать дурацкое утешение, которое до конца не придумал, как тётя наконец поднимает голову. На лице — улыбка до ушей.

— Потому что мы едем в Питер к нему на Новый год и праздники! — кричит радостно она, поворачиваясь к Ане.

Несколько секунд тишины прерываются ответным криком Ани, и она подлетает со стула в объятия тёти.

— Ты не шутишь, мам?

— Нет, я вчера билеты посмотрела. Ну, придётся, правда, почти двое суток в поезде трястись, зато жить нахаляву будем! У меня ж там Оксанка со школы живёт, у неё муж полгода назад умер, ей там как раз одиноко в трёшке. Поживём у неё, она ж ещё больше к мужу захочет! Перед сессией Сашки свалим обратно, как раз к школе.

Тётя начинает смеяться, покачиваясь с Аней, которая подпрыгивает на месте, а я выдыхаю и от чуть не обрушившейся на меня паники, и от шока после этой новости. Только начинаю улыбаться, как тётя резко поворачивается ко мне, отпуская Аню, с серьёзным лицом.

— Но есть и плохие новости, конечно.

Приподнимаю брови. Аня тоже напрягается, хмурится.

— Тебе придётся в праздники за магазином следить и котами. Грише я ещё так не доверяю, а у Ленки нога больная, — тётя разводит руками, вздыхая. — С четвёртого числа придётся за прилавком постоять, пока мы не приедем.

Сонный мозг явно настроен на волну пессимизма — сразу думаю о том, что часть моих планов на праздники пойдёт коту под хвост. Но чем дольше смотрю на тётю, расстройство на лице которой выглядит как ужасная актёрская игра, тем больше меня озаряет.

— Придётся мне сказать Машке, что ты не сможешь приехать, — говорит тётя, видимо, не разглядев на моём лице намёка на понимание происходящего. — Ну ничего, переживёт! Приедут сами как-нибудь на выходные, да?

Наверное, нельзя так открыто радоваться тому, что я не увижусь с родителями, но плевать. Подобно Ане подлетаю со стула и сгребаю тётю в объятия. Она довольно хихикает, похлопывая меня по спине, и Аня впечатывается между нами, обхватывая меня за пояс.

— Спасибо, — говорю тёте, когда мы выпутываемся из объятий.

— Да кто ж благодарит за то, что работать в праздники придётся? — она подмигивает. — А теперь ешьте кашу и дуйте на свои уроки и пары, спиногрызы!

***
Простоял у кафедры на полчаса дольше, ожидая нужного преподавателя, зато наконец получил допуск к экзамену. Даже если бы не получил, по ощущениям не стал бы грустить — иду к Пете таким быстрым шагом, что порой приходится себя останавливать, чтобы не побежать. Радость и желание рассказать новость о том, что мы сможем провести все каникулы вместе, подталкивают меня в спину на пару с ветром.

У подъездной двери принюхиваюсь. Виделся с Таней у Пети всего два раза, и оба этих раза были хоть и короткими, но невероятно вкусными — готовит она замечательно. Хотя я понимаю Петю, который ругает её за то, что она не может отдохнуть хотя бы у него от домашних дел. Но и с Таней, которая ругает его за ужасное питание, согласен не меньше. На этот раз меня не встречает ни смех, ни запах еды — даже немного напрягаюсь.

Быстро захожу в подъезд, а дверь в квартиру не поддаётся. Открываю её ключом. На кухне пусто, в квартире тихо. Зачем-то жму плечами, раздеваюсь и прохожу в зал, сразу по-хозяйски плюхаясь на диван. Достаю из сумки телефон, набираю Петю и слышу рингтон с кухни.

— Ладно, он бы явно предупредил, если бы что-то случилось.

Говорю зачем-то вслух — это даже лучше помогает перебороть зачатки тревоги. Иной раз пугаюсь тому, что с возрастом становлюсь похож в этом плане на маму. Заставляю себя выдохнуть, отбрасываю телефон на диван, но быстро поднимаю его и кладу в карман сумки. Надо сказать Лерке, чтобы реально подарила мне шнурок для телефона, а то обычно я его везде забываю.

Откидываюсь на спинку дивана, закрываю глаза. В голове привычный декабрьский шум — нужно купить всем подарки, закрыть дела по учёбе и подготовиться морально к жалобному голосу мамы, который быстро перейдёт в возмущённый, если я плохо сыграю расстройство от того, что не попаду к ним на праздники.

Слышу, как открывается дверь, и следом раздаётся голос Тани. Подскакиваю с дивана, выношусь в коридор. Наверное, напоминаю сейчас истосковавшуюся по хозяину собаку — только виляющего хвоста не хватает.

— Привет, — протягивает Таня и подходит ближе, чтобы обнять. — Мы хотели успеть до твоего прихода в магазин сбегать, но там такая очередь. Видимо, все хотят закупиться заранее к праздникам.

— Да, скоро опять будет дефицит горошка и майонеза, — добавляет Петя, помогая снять ей шубу.

— Надо будет тебе хоть салат принести какой-то, а то опять купишь упаковку селёдки с чёрным хлебом и всё.

— Вообще я думал, что мы наделаем салатов, — говорю спокойно, еле сдерживая тело, которое хочет качаться из стороны в сторону от распирающей меня радости. — Лерка даже, возможно, удостоит нас банкой икры с барского плеча.

Петя переводит на меня взгляд, в котором читается непонимание. Таня смотрит на меня с удивлением. В прошлую нашу встречу я успел пожаловаться на то, что не уверен, смогу ли отстоять право отмечать Новый год без упрёков и семьи. Петя тогда сказал, что мы спокойно отметим какой-нибудь другой праздник, но мне это не помогло. А когда он сказал, что привык отмечать один, Таня совсем погрустнела, а я окончательно решил, что останусь тут.

— Ты поговорил с мамой? — спрашивает Петя.

— Договорился, что приеду к ним только к концу каникул, но тётя решила поехать с Анькой в Питер почти на две недели, так что мне придётся остаться тут. Работать в магазине, следить за котами, все дела.

Сияю как начищенный пятак, сейчас лицо треснет от попытки сдержать улыбку. Из меня актёр ещё хуже, чем из тёти — как бы ни старался делать вид, что мне грустно, выходит ужасно. Таня улыбается, поворачивается к Пете, а он подходит ко мне, огибая её, и обнимает. Быстро целует в губы и резко отшатывается, переводя взгляд на Таню.

— Прости.

— Ты чего? — она начинает смеяться. — Были бы у нас разрешены однополые браки, я бы на вашей свадьбе кричала «Горько» до хрипоты. Кстати, — она тушуется, — ужасная традиция. Неловко, все смотрят. Кошмар.

— И ты бы хотела нас на это обречь, — Петя быстро меняется в лице, начинает улыбаться. — Подруга ещё, называется. Был о тебе лучшего мнения.

— Ой, всё, пакеты бери, пока под них с сапог грязь не натекла, — Таня отмахивается, переводит взгляд на меня. — Сейчас чай попьём, поболтаем, пока Нинка у бабушки. А через полтора часа мне в школу надо бежать уже.

Петя послушно поднимает пакеты, и Таня толкает меня следом за ним в сторону кухни. Почти порываюсь поставить чайник, но она меня опережает. Сажусь за стол, наблюдая, как на него выкладывается печенье, сахар и другие продукты. Таня зачем-то намывает чистые кружки и чуть не роняет одну из них, когда Петя резко выпрямляется.

— Мы шоколадку тебе не купили.

— Ой, и правда, — она поворачивается с грустью на лице, но быстро приободряется. — Ну и чёрт с ней, нечего фигуру портить. Да и печенье есть.

— Во-первых, что за бред насчёт фигуры, — говорит недовольно Петя. — Во-вторых, мы за ней так-то изначально пошли. Я схожу сейчас быстро, это минут пятнадцать.

— Не надо, ты чего!

— Я быстро.

Он выходит из кухни под причитания Тани, и уже через минуту слышится хлопок входной двери. Таня поворачивается ко мне с недовольством на лице.

— Нет, ну какой упрямый, вот сдалась ему эта шоколадка.

— Это же обычная забота, — улыбаюсь, и голос звучит непривычно мягко. — Он разве не всегда такой был?

— Да всегда был, — Таня выдыхает, вытирает руки полотенцем и опускается на соседний стул. — Даже не знаю, кого благодарить за такое. То ли он просто сам по себе такой, то ли Антонина Михайловна так на него повлияла.

— Кто?

— Воспитательница из детдома. Я, честно, не поверила, когда он мне сказал, что он оттуда, — она кладёт ладонь на грудь, подаётся вперёд, начинает говорить тише: — Я ж думала, что все дети, которых так и не забрали, вырастают отшельниками, маргиналами, грубиянами. Ну ты понял. А этот, блин, начитанный, вежливый. Ну тихоня, правда… и отшельник, как оказалось. Но я рада, что вы познакомились. Каждый раз радуюсь, когда вас вижу вместе.

Она кладёт ладонь поверх моей на столе, легко сжимает её и убирает.

— Я после нашей последней встречи два года назад перед сном то и дело видела его лицо, — Таня мрачнеет, отводит взгляд. — Это не грусть была и не тоска. Какое-то отчаяние, что ли. Наговорил мне тогда гадостей…

— Он так не считал, — перебиваю Таню, и она смотрит на меня с каким-то материнским теплом. — Петя рассказывал мне немного о вашей последней встрече.

— Поверь, я тогда ушла и расплакалась не из-за того, что правда поверила в то, что как-то испортила ему жизнь. Понимала прекрасно, что он просто меня выгоняет, чтобы я его отпустила. Хотел, чтобы я жила лучше.

Голос Тани тускнеет, и она снова упирается глазами в стол.

— Зато сейчас вы снова общаетесь, и у тебя прекрасная семья и дочка. Даже две.

— Да, — она кивает, не поднимая головы. Молчит несколько секунд, ковыряя ногтем стол. — Но я всё равно хотела бы ему помочь. Просто поняла тогда, что не могу остаться. Он всё равно меня оттолкнёт, только будет винить себя ещё больше.

Теперь мне нечего сказать. Попытки мыслить позитивно на этот раз оказываются неудачными, меня самого накрывает тоской от представления этих двух лет в одиночестве Пети. И о том, как болела душа Тани все эти два года.

— Спасибо тебе, что предложил ему заниматься с сестрой, — говорит тихо Таня, и я встречаюсь с ней взглядом. — Думаю, он очень рад. Пусть хотя бы репетиторством займётся.

Киваю, проглатывая ворох вопросов. Я и правда не хочу ничего знать. Даже думать об этом не хочу.

— Анька от него в восторге. Конечно, больше из-за того, что считает, что он уговорил меня налить ей пиво на дне рождения моей подруги, но и уроки ей нравятся.

Таня смеётся, и мне становится немного легче.

— Я сама почти не работала, но мне и пары месяцев хватило, чтобы понять, что просыпаться рано утром с улыбкой перед рабочим днём — счастье. Я как на каторгу ходила, что на практику, что в офис. А он просыпался довольный такой.

— Ты, получается, толком не работала? — наклоняю голову, Таня смотрит на меня немного потерянно. — Ну, в плане… Я просто постоянно думаю о том, кем могу работать после университета. Родители давят, меня тянет к рисованию, но им вряд ли смогу себя прокормить.

— Мне… повезло, наверное, — Таня жмёт плечами, задумывается ненадолго. — Родители были обеспеченными, и меня никто на работу не гнал. Да и Дима работал в фирме отца, когда мы познакомились. Тоже не бедствуем. Я хотела себе доказать, что могу что-то, пошла работать в первый попавшийся офис секретаршей, но Дима сказал мне увольняться и не страдать хернёй.

Вроде ничего плохого в её словах нет, но не могу из себя выдавить ничего радостного, глядя на понурое лицо напротив. Таня, правда, быстро выпрямляется, начинает улыбаться.

— Зато теперь вот мама. Нашла себя в этом.

— Это здорово, — говорю, натягивая ответную улыбку. — Уверен, ты прекрасная мама. Даже я это ощутил по твоей заботе.

— Да это у меня с головой проблемы, — Таня отмахивается, смеясь, а я хмурюсь. — Ну, я просто нервная. Дима меня к врачу отправил даже, потому что решил, что я обо всём слишком сильно переживаю. Пью теперь таблетки, но всё равно пекусь о каждой мелочи.

Она продолжает тихо смеяться, а мне всё труднее держать улыбку на лице. Что-то не даёт покоя, но не могу зацепиться за чёткую причину тяжести в груди от этого диалога.

— Прости, я вечно о себе болтаю, — она прокашливается. — Ты не переживай, найдёшь ещё себя. Петя тебя точно не оставит. Поддержит, пока на ноги встаёшь.

— Знаю, — говорю без промедлений, и Таня улыбается уже по-другому. — Может, придумаю что-нибудь с рисованием. Я… хотел бы однажды нарисовать ему иллюстрации для следующей книги. Он даже сам это предложил.

— Правда? — она выдыхает это слово, будто до этого сидела с задержанным дыханием. — Как здорово. Я так боялась, что…

Таня замолкает, бегает по моему лицу глазами, в которых проступает волнение.

— Что ты принесёшь ему книгу и этим навредишь? — предполагаю я, и она расслабляется.

— Да, — она поджимает губы на пару секунд. — Хотела просто ему напомнить, что он когда-то горел идеей издаться.

— Думаю, у тебя получилось.

— С вас тогда экземпляр новой книги, — она снова смеётся, и в этот раз я отвечаю ей тем же, кивая. — Я эту еле распечатала. Но оно того стоило, раз он задумался о написании новой.

Я снова киваю, и мы оба ненадолго замолкаем. Через пару минут слышу звук входной двери. Сижу в углу, поэтому не вижу происходящее в коридоре, зато замечаю, как глаза Тани расширяются от испуга. Она быстро встаёт с места, поправляет кофту.

— Дима? Ты чего… ты как?

— Пришёл за своей женой, — со смехом отвечает незнакомый голос. — А то она решила, что оставлять ребёнка моей маме, чтобы бегать к бывшему мужу — хорошая идея.

Петя заходит на кухню, встаёт рядом с Таней, но она быстро подрывается в коридор. Хочу встать, но он одним взглядом показывает мне оставаться на месте, когда я начинаю двигаться.

— Прости, я знала, что ты будешь против, — тараторит Таня, и Петя встаёт в проходе. Вижу лишь его напряжённые плечи и челюсть. — Но мы просто друзья, я же тебе уже говорила…

— Не начинай, — перебивает её Дима. — Не хочу вот это снова слушать. Дома поговорим о том, как ты себя ведёшь.

— Прости, пожалуйста…

— Дима, она не врёт, — говорит Петя не своим голосом. — Между нами никогда ничего не было, мы просто близкие друзья.

— Да хоть кто, — голос уже звучит не так дружелюбно, хотя изначально не сильно таким казался. — Я ей говорил с тобой не общаться, а она мало того, что к тебе припёрлась, спихнув ребёнка на бабушку, так ещё и врёт. А я не дурак, милая, да и мама у меня не дура.

— Прости, пожалуйста, я правда…

— Ты что, — Петя усмехается, — запрещаешь ей с кем-то общаться?

— Не с кем-то, а с такими, как ты.

Петя распрямляет плечи, скрещивает руки на груди, а моё сердце заходится так, будто я наконец увидел то цунами, которого так долго опасался. Хочется исчезнуть или встать и закончить этот неприятный, кажется, всем разговор, но я тут никто.

— Это каким же? — спрашивает Петя.

— Не заставляй меня пояснять тебе, где твоё место. Таня, давай быстрее одевайся, хватит копошиться. Вечно тебя ждать!

— Дим, хватит, пожалуйста.

— Не надо мне ничего такого говорить. Молчи вообще сейчас!

В голосе проступает злоба, и я замечаю, как Петя дёргается в сторону коридора. Он опускает руки, сжимает кулаки.

— Ты хотел её сейчас ударить? — спрашивает он, и я вжимаюсь в стул сильнее.

— Не ударил же, — огрызается Дима.

— А до этого?

Видел драку только один раз, когда мы с Сашей попали в передрягу из-за его друга, который вступился за одноклассницу. Тогда я успокаивал её, обнимая, и видел перед собой ту же картину. Саша выглядел так, как сейчас Петя — готовый в любой момент заехать по лицу человеку напротив. Я сам готов встать, хотя теперь понимаю, почему мне лучше не показываться — Тане прилетит и за то, что она общалась со мной.

Но следующая фраза припечатывает нас обоих к месту.

— Не тебе мне что-то говорить. Педофил, который чуть девочку до суицида не довёл. Ещё я буду уродов тут слушать и терпеть, что моя жена с таким общается.

Петя отшатывается назад, взгляд становится пустым. Повисает тишина. Слышно только, как Таня застёгивает сапоги.

— Пойдём, пожалуйста, Дим, — говорит она дрожащим голосом.

— Чтоб не приближался больше к моей семье, — последнее, что я слышу перед тем, как захлопывается дверь.