24. Две правды, одна ложь

Отдаю телефон Пете, попросив позвонить тёте, а сам иду к лавке. Аня тоже поднимается и несётся ко мне. Не успеваю опомниться, как она впечатывается мне в грудь, и я чувствую, что её трясёт. Все возмущения, которые поднялись поверх облегчения, оседают в горле, а меня охватывает страх. Хочу её обнять, но руки сами отталкивают. Бегаю глазами — к счастью, они уже привыкли к полумраку дворов — по её лицу, одежде, рукам. Плачет, но следов крови нет.

— Ты почему здесь? — говорю слишком громко, голос будто отражается от каждого дома. — Мы все чуть с ума не сошли. Тётя плачет, ребята тебя по всему городу ищут.

— Прости, — она начинает плакать сильнее, и сердце сжимается. — Я не хотела, правда. Я просто не знала, как домой прийти… и потерялась, и вообще…

Вопросов в голове выше крыши, но я так и не уверен, что она дрожит не только от холода. Стягиваю с себя шарф, обматываю вокруг её шеи, ещё раз осматриваю, беру за руку.

— Пойдём быстрее домой, там всё расскажешь нам с тётей.

— Нет!

Она вырывает руку, и волнение снова сменяется злостью. Только истерик посреди ночи на морозе не хватало. Слышу шаги за спиной — Аня прячет лицо в шарф, не переставая плакать.

— Тёте позвонил, всё сказал. Женя с Лерой останутся у неё, общежитие уже закрыто, — отчитывается Петя, и я киваю, не отрывая взгляда от Ани. — Что с ней?

— Если бы я знал, — выдыхаю, тру переносицу. — Аня, почему ты не хочешь домой? Что случилось? Тебя кто-то обидел?

— Никто меня не обидел, — глухо говорит она через шарф и всхлипы. — Лучше тут останусь. Никому я нахрен не нужна. И дочь я ужасная.

Не успеваю повернуться к Пете, чтобы одним взглядом показать, что одновременно хочу её придушить и обнять, как дёргаюсь: мне на плечи падает его шарф.

— Поговори с ней, я сейчас приду, — тихо говорит он на ухо.

Петя отходит, и я пару секунд собираюсь с мыслями и силами, чтобы проглотить ненужные эмоции. Перекидываю шарф через плечо, смотрю на Аню — она по-прежнему прячет лицо.

— С чего ты взяла, что ты ужасная дочь? И что никому не нужна? Что за бред?

— Вот и не слушай меня, раз я несу один бред! — лицо выглядывает из шарфа, и я еле успеваю перехватить Аню, когда она разворачивается. — Отпусти! Я думала, хоть ты меня поймёшь, но ты такой же! Оставь меня!

— Как кто? — голос опять подлетает.

— Как папа. Как Саша, — она снова выдёргивает руку. — Зачем меня вообще искали? Потому что в школу завтра, надо оценки хорошие принести? Достали!

Кажется, у меня плавится мозг от этого разговора. Ничего не понимаю, а задавать вопросы сейчас бессмысленно: Аня лишь сильнее распалится, а я окончательно перейду в разряд её врагов, если уже не возглавляю этот список. Довольствуюсь тем, что она остаётся передо мной и не пытается снова убежать.

Слышу, как Петя с кем-то прощается, поворачиваюсь, но на меня он не смотрит.

— Мы идём ко мне, — говорит он непривычно твёрдым голосом, и Аня отшатывается на шаг. — Твоей маме я позвонил и сказал, что ты в порядке, просто потерялась. До дома идти полчаса, а до моей квартиры — минут десять. Отогреешься у меня, а с утра с Веней вернётесь домой.

— Я не хочу! Отстаньте…

— Замёрзнуть на лавке тебе никто не даст, — перебивает Петя. — Если не пойдёшь на своих двоих, мы потащим тебя на руках. Боюсь, что мы с братом можем дать тебе только такой выбор, уж извини.

Аня притихает, слышны только всхлипы. Жду ответа, готовясь к тому, что и правда придётся закинуть её на плечо, но она медленно кивает, опуская голову.

— Отлично, — с улыбкой говорит Петя. — Пойдёмте, пока мы все тут в сосульки не превратились.

Петя идёт вперёд — замечаю, как он пытается зарыться подбородком под воротник куртки, и сам ёжусь от холода. Осматриваю Аню, благодаря то ли её благоразумие, то ли просто удачу: на ней джинсы, а не любимая юбка. Она так и стоит столбом, поэтому хватаю её за руку и иду за Петей. К счастью, вырываться она даже не пытается, но хватка у меня на всякий случай мёртвая.

Сам не знаю, где мы находимся. В очередной раз благодарен Пете — иначе мы бы с Аней плутали ещё часа два. Знакомый двор замечаю через несколько минут, когда Аня уже перестаёт хлюпать и перебирает ногами активнее. Под очередной порыв ветра подходим к дому Пети, пропускаем Аню в подъезд первой.

— Я сразу поставлю чайник, — говорит он, заходя в квартиру, пока мы стоим у двери. — Раздевайтесь, идите в комнату. Веня, найди для Ани на верхней полке плед, а потом придумаем, в чём она сможет поспать.

Он проходит на кухню, я пропускаю Аню вперёд, и она застывает в коридоре. Замок, который я почти приручил, снова упрямится из-за онемевших пальцев, но я справляюсь. Скидываю шарф, тянусь к своему на Ане — она сразу делает шаг назад и начинает раздеваться сама. Видимо, это у нас семейное: нас очень оживляют злость и стыд. Надеюсь, второе сейчас хоть немного присутствует в сестре, которая заставила нас всех носиться по городу.

Отправляю её в комнату, понимая, что заставить её помыть руки или умыться — очередной повод попасть в список людей, которые её бесят. Опускаю эту формальность. Захожу следом, достаю плед. Аня садится на диван с опущенной головой. Накидываю на неё плед и сдерживаю раздражённый вздох, когда она дёргает плечом, пытаясь его скинуть.

Может, даже не так грустно, что у меня не будет детей. Я так и не определился, хочется мне её пожалеть или прибить.

Иду на кухню, чтобы хоть ненадолго выдохнуть перед — очевидно — тяжёлым разговором. Петя стоит у плиты, грея руки над конфоркой. На второй стоит чайник. Говорить даже шёпотом тут бесполезно — всё равно всё будет слышно из-за того, какая квартира маленькая. Поэтому просто обнимаю его со спины, утыкаясь лбом между лопаток, и обвиваю руками талию. Он кладёт одну ладонь поверх моей, и мне вообще не хочется никуда идти. Хочу стоять так до утра, но нельзя.

Когда чайник закипает, я волевым усилием отлепляюсь от Пети. Он отдаёт мне две кружки, подходит к окну, а я возвращаюсь в комнату. Аня уже сидит, замотанная в плед с головой. Упрямство упрямством, а замёрзла она основательно. Ставлю на стол чашку, сажусь рядом — и на этом всё. Не знаю, что спросить или сказать. Кажется, в любом случае так и останусь для неё врагом, а не поддержкой, и от этого ноет в груди. Но выбора нет.

— Почему ты так убежала? — спрашиваю тихо. — Где ты была? Мы все чуть с ума не сошли.

— Если собираешься меня отчитывать, то не надо. Мама сама справится. Ты мне никто.

Последняя фраза вонзается в сердце, и я почти срываюсь на возмущение, но сдерживаюсь. Сам порой старался ударить близких побольнее на эмоциях — нельзя давать слабину. Остаётся надеяться, что эти слова и правда сказаны не всерьёз.

— Даже если я для тебя никто, ты мне всё равно сестра, — голос всё равно звучит потухшим. — Я хочу не отчитать тебя, а понять, почему ты плакала и где была.

Аня молчит. Беру кружку, чтобы не сидеть дальше как полный идиот, хочу хоть чем-то занять руки. С кухни тянет табаком, часы противно тикают — либо раньше не замечал, либо их тут не было.

— Это я деньги стащила… — еле слышно говорит Аня, и я вытягиваюсь по струнке.

Были догадки, что она мне соврала, но я всё же хотел верить. Секундное облегчение от услышанной правды — и я снова шлёпаюсь на землю. Понимаю, что если начну её сейчас отчитывать, сделаю неверный шаг в этой шахматной партии, которую мы ведём вместо диалога. А мне не нужен ни шах, ни мат.

— Поэтому не хочешь домой?

Аня поднимает на меня заплаканные глаза, смотрит с явным удивлением пару секунд, после чего снова опускает голову, зарываясь в плед сильнее.

— Да.

Короткий ответ, а у меня нет щипцов, чтобы вытягивать из неё что-то большее. Вожусь с этими раскалёнными углями голыми руками. Слышу скрип половицы — Петя появляется в дверях. Ему хватает нескольких секунд, чтобы понять, что наш диалог зашёл в очередной тупик, поэтому он подходит к дивану и встаёт рядом со мной.

— Почему ты их взяла? — чувствую опору, начинаю звучать чуточку увереннее.

— Расскажи правду, — говорит Петя, выждав паузу. — Тебя никто не собирается ругать. За тебя все переживали, никто не хочет ссориться.

— Потому что только так я кому-то нужна! — выпаливает Аня, резко поднимая голову. — Хотя нет. Я ни тут, ни там никому не нужна. Взяли у меня деньги и выставили. Поржали ещё. Уроды. И я тупая дура.

Она отводит взгляд, но я замечаю слезу, скатывающуюся по щеке. Зачем-то поворачиваюсь к Пете — он смотрит на Аню с явной болью на лице. Мне самому паршиво. Пытаюсь понять, о чём говорит Аня, и натыкаюсь в голове на мысль, от которой по коже пробегает холодок.

— Ты про тех парней, что я видел тогда в баре?

— Да, про этих, — бурчит Аня и поворачивается к нам. — Я просто… Они сказали, чтобы… Я просто хотела с ними тусоваться. Отдавала им карманные, но этого стало мало. Они перестали меня звать. Вот и решила стащить. Вытащила купюру не глядя, потом уже не смогла вернуть, потому что боялась, что вы застукаете. Думала, стащу помельче, чтобы мама не заметила…

Аня снова скатывается в слёзы, вытирает лицо, всхлипывая. Я глотаю нравоучения, которые так и зреют внутри. Даю ей время прийти в себя, Петя протягивает ей чай, и она не сразу, но всё же берёт кружку двумя руками. Делает пару глотков.

— Они с тобой ничего не сделали? — спрашиваю главное, и Аня мотает головой. — Почему ты решила с ними связаться? Они же старше тебя, старшеклассники, если не студенты. Гадко поступили, но это неудивительно.

— Да потому что всем плевать на меня, — тихо повторяет Аня ту же мысль, возвращая кружку на место, и почему-то без крика эта фраза звучит хуже. — Мама вечно в магазине или у телика. Только про оценки и спрашивает. Папе вообще на нас насрать. Ты тоже зануда, вечно лекции читаешь. И Саша… да пошёл он вообще.

Хмурюсь. Вот уж услышать про Сашу я не ожидал — у них с Аней всегда были тёплые отношения, если не считать первые два года её жизни, когда его разрывало от ревности и глупой детской обиды.

— А что с Сашей?

— А я ему теперь тоже не нужна, — Аня шмыгает носом, вытирается краем пледа. — У него там своя крутая жизнь в Питере, а я какая-то мелкая дура. Ничего интересного.

— Но это же не…

— Он мне вообще не звонит и не пишет! — она резко поворачивается. — Каждый раз подбегаю к телефону в коридоре, но там вечно либо тётя Маша, либо тётя Лена! В ВК захожу, пока тебя дома нет, а он мне не отвечает порой по два дня! Брат родной, называется.

Аня снова заливается слезами, закрывая лицо ладонями, и я всё же рискую — обнимаю её за плечи. Она не отталкивает, начинает плакать ещё сильнее.

— У Саши сессия, и он работу недавно нашёл, чтобы у тёти денег не брать, — глажу её по дёргающемуся плечу, чувствую, как Петя опускается на диван позади меня. — Он тебя любит, просто у него не хватает времени. Да и в ВК ему зайти проблематично, знаешь же.

— Меня никто не любит.

Едва слышный шёпот, от которого сердце обливается кровью. Понимаю, что она не права, но не знаю, как донести до неё эту мысль так, чтобы она не просто принесла облегчение, а закрепилась в этой дурной подростковой голове, которую я и правда люблю.

— Твоя мама себе места не находит от того, как волнуется за тебя, — внезапно говорит Петя. — Я уверен, она за тебя отдаст весь магазин с котами в придачу. Когда она позвонила твоему брату, он моментально сорвался на поиски, а вместе с ним ещё и Женя с Лерой. И поверь, дело не в том, что им важен Веня, — они бы и без него ринулись тебе на помощь. А если бы мы тебя не нашли, Саша бы прилетел первым рейсом, забив и на учёбу, и на работу.

— И я тебя люблю, — добавляю следом.

Аня так и не поднимает голову, тишина затягивается. Смотрю в окно, вожу взглядом по комнате, опускаю глаза. Знакомый бордовый ковёр наталкивает на бредовую идею, и я нервно усмехаюсь. Аня выпрямляется, смотрит на меня растерянно.

— Я осенью влюбился, — говорю осторожно, и она хмурится. — В голове был полный бардак, потому что не был уверен, что мне ответят взаимностью. Мы гуляли по парку, и мне сразу стало легче, — улыбаюсь, чем пугаю Аню ещё больше. — Потому что вспомнил, как ты мелкая бегала вокруг нас с Сашей, постоянно падала, и мы тебя поднимали. Ты хныкала, и Саша каждый раз делал одно и то же.

Аня окончательно теряется, а я указываю пальцем ей на грудь. Она ожидаемо опускает голову, и я легко ударяю её этим же пальцем по носу, отчего она вздрагивает.

— До сих пор ведёшься.

Она в сотый раз за вечер хлюпает, но на дрожащих губах медленно проклёвывается слабая улыбка. Аня сама прислоняется ко мне, утыкаясь в плечо. Вытирает нос о кофту, но сейчас всё равно — кладу руку ей на спину, медленно глажу и наконец облегчённо выдыхаю. Кажется, контакт нашёл. Теперь главное ничего не испортить.

— Мама меня убьёт…

— Нам обоим предстоит извиниться, — отвечаю машинально, вспоминая про Женю, и Аня приподнимает лицо, смотрит с непониманием. — Я себя накрутил и обвинил Женю в краже. Так что краснеть будем оба. Тётя позлится, но простит.

— Я не хочу ей говорить, зачем брала деньги. Она меня дома запрёт и отругает.

— Думаешь, ей будет легче, если ты соврёшь, что украла на одежду или косметику?

Аня медленно мотает головой.

— Скажи ей всё как есть, — говорит Петя, и мы оба смотрим на него. — У тебя хорошая мама, просто она не умеет читать твои мысли. Если расскажешь, что тебе не хватает общения или внимания, она точно что-нибудь придумает.

— Или даст втык Саше за компанию, чтобы он тебе чаще звонил, — усмехаюсь, возвращаясь взглядом к Ане. — А то чего только нам двоим получать. Будем страдать всей семьёй.

— И Петя… — виновато добавляет Аня, снова зарываясь носом в кофту. — Прости, пожалуйста. Мне стыдно.

Да уж, для Ани ситуация ещё более странная. Для неё Петя — репетитор и мой друг. Она, в отличие от меня, не считает его настолько близким человеком. Кажется, когда я говорил про страдание всей семьёй, я автоматически включил туда и его, и Лерку с Женей.

— Всё нормально, — отвечает Петя. — Главное, что с тобой всё в порядке.

Аня ещё какое-то время молчит, потом снова аккуратно поднимает голову.

— Ты ведь пойдёшь завтра со мной к маме говорить? Мне страшно одной.

— А ты со мной к Жене? — спрашиваю в шутку, но Аня обречённо кивает. — Да ладно, с Женей я сам поговорю. А с тётей — вместе. Буду ловить летящие в тебя полотенца и подавать ей валерианку.

— Не советую, — Петя хмыкает. — Потом ей придётся долго отбиваться от котов. Боюсь, даже Лис не устоит перед таким ароматом.

Аня тихо смеётся следом за мной.

— Допивайте чай и ложитесь спать, — командует Петя, поднимаясь с дивана.

— А ты?

— А мне не привыкать торчать на кухне всю ночь, — он отмахивается и подходит к шкафу. — К ночному режиму я тем более привык. Так что не переживай.

Киваю, и Петя начинает рыться в шкафу. Аня снова берёт чай.

— Я не хотела говорить, что ты мне никто, — тихо говорит она в кружку. — Я тебя тоже люблю.

Улыбаюсь, поправляя плед на её плечах. Если не думать о завтрашнем возвращении домой, самое страшное позади.

***
Лежу спиной к Ане, слушая её сопение. Выговорилась, поплакала и уснула. Окончательно её привела в чувства мысль о том, что завтра в школу она не попадёт. А вот мне надо завтра появиться в институте, чтобы сдать долги, пока они не перекочевали из тетради преподавателя в мою зачётку. Значит, успеваю сходить домой, поддержать Аню, а к одиннадцати быть у кафедры — вымаливать прощение за прогулы.

Не отпускает и мысль, которая сама собой приплелась за этот вечер к общему вороху. Оказывается, Петя не только меня быстро приводит в чувства. Да и в целом быстро нашёл общий язык с Аней. И Таня говорила, что он хорошо ладит с детьми. Что же тогда случилось в школе? Только сейчас, кажется, снова не время об этом говорить. Его не будет никогда.

Сон упорно отказывается идти, и я аккуратно встаю. Половица привычно оповещает Петю о моём приходе — он встречает меня взглядом сразу, едва я показываюсь в проходе. Кухню освещает только лампочка в вытяжке и небольшой светильник на столе, отчего комната кажется ещё уютнее.

— Не спится? — спрашивает шёпотом.

Мотаю головой и подхожу к одной из кухонных тумб. Петя закрывает книгу, подходит, облокачивается на соседнюю, а я опускаю голову.

— Ты хорошо ладишь с подростками, — говорю, не поднимая глаз. — Почему не хочешь попробовать снова устроиться в школу? По ночам работать вредно, да и тебе же нравится преподавать.

— Привык уже к этой работе. Да и платят там ненамного меньше.

Не сдерживаю шумный раздражённый выдох, скрещиваю руки на груди. Почему-то это бесит, хотя он ответил на поставленный вопрос. Просто я вкладывал в него совсем другое.

— Что случилось в школе? — поднимаю голову, но Петя не смотрит на меня. Замечаю, как напряглась его челюсть. — Я видел то фото с классом. Почему ты так зачеркнул ту ученицу? А об своё лицо вообще сигарету затушил?

— А тебе так важно это знать?

Кажется, впервые слышу в его голосе такое раздражение. Если до этого он отталкивал меня мягко — подкладывая подушку под пятую точку, чтобы я не расшибся, — то сейчас меня припечатало к бетонному полу. Нервно сглатываю, чувствую, как учащается дыхание. Хочется закончить эту тему, толком не начав, извиниться и пойти спать — хотя после такого я до утра пролежу, обдумывая всё это. Но если отступлю и сейчас, то по колонне внутри снова пойдёт трещина.

— Да, важно, — изо всех сил стараюсь, чтобы шёпот звучал уверенно. — Потому что ты упоминал, как тебе нравилось преподавать. Потому что я видел, как ты отреагировал на вопрос Тани. И главное, — опускаю голову, и голос опускается следом, до еле слышимого, — я слышал и видел, как Таня радовалась, когда подумала, что ты вернулся к преподаванию.

Петя ничего не отвечает — лишь вздыхает через какое-то время. Я от нервов начинаю жевать нижнюю губу.

— Прости, — наконец говорит он. — Это, наверное, самая больная для меня тема. Она стала последним гвоздём в крышку гроба, и тут я виноват сам. В случае с Валерой я мог себя убедить, что не сделал ничего плохого — просто так сложились обстоятельства. Всё остальное тоже было критичным только для меня. А тут я испортил человеку жизнь, потому что позволил себе лишнего.

Рискую поднять взгляд — Петя так и не смотрит на меня, но по напряжённой линии челюсти понимаю, что ему физически тяжело говорить об этом. Мне же тяжело перебарывать самого себя — окатывает чувством вины за поднятую тему. Но я имел право спросить. Он сам говорил, что я могу спрашивать что угодно. Только вот я не хочу, чтобы ему было больно.

— Даша была моей ученицей, как ты понимаешь, — продолжает Петя, опуская голову ещё сильнее. — Мы просто стали общаться на переменах о книгах. Иногда она оставалась после уроков. Постепенно начала говорить о своих проблемах. Стала просить советов. Я просто хотел помочь. А сделал лишь хуже.

Петя замолкает. От этого сейчас только легче — каждое предложение было таким рубленым, будто он буквально отсекал от себя кусок. Мне уже даже не хочется знать эту историю. Я верю, что он не сделал ничего плохого. Может, это наивно, но в моей голове нет ни единой причины думать иначе.

Нас спасает звук телефона из коридора. Разрывает мёртвую тишину, и мы оба вздрагиваем. Отлепляюсь от тумбы и иду за сумкой, которую скинул у входа, проводя напоследок рукой по плечу Пети. Заразился его привычкой.

«Не смей завтра прогулять убью»

Впиваюсь глазами в экран, возвращаясь на кухню с сумкой. Вряд ли Лерка так сильно печётся о моей успеваемости. Скорее всего на вопрос о том, что случилось, меня сейчас пошлют в не самые прекрасные места, поэтому ничего не отвечаю. Поднимаю голову — Петя уже стоит у окна, достаёт сигарету из пачки, и я с ужасом замечаю, как трясутся его руки.

К чёрту.

Пусть это будет та тайна, что я никогда не узнаю. Я согласен на такой расклад, пока он готов преподавать хотя бы индивидуально. Запихиваю телефон в сумку, а неугомонное чувство вины — куда подальше.

Желание узнать что-то о дорогом мне человеке — нормально. Я не похож на маму. И я не виноват.

Осталось в это поверить.

— Тётя никак уснуть не может? — спрашивает Петя, закуривая.

— Лерка написала, чтобы я не смел прогуливать. Видимо, хочет дать мне по голове за то, что обвинил Женю.

— Она его так ринулась защищать, — он усмехается. — Кажется, он ей нравится.

— Он? Ей? — чуть не повышаю голос. — Не может быть. Она от него нос воротила с самого начала знакомства. Да и сейчас скорее нашла в нём друга… получше. У него нет стольких проблем в голове.

Петя легко мотает головой, стряхивает пепел.

— Даже не знаю, за что мне хочется самому настучать тебе по голове. То ли за то, что ты вечно находишь, из-за чего себя съесть, то ли за то, что считаешь себя плохим другом.

Закатываю глаза, хотя в его словах есть львиная доля правды. Петя хмыкает, отводит взгляд к окну, а я снова невольно залипаю на том, как он выглядит. Сгорбленный, уставший, сонный. Казалось бы, ничего красивого быть не может — но почему-то мне снова хочется это нарисовать. Только по-другому. Кажется, с момента той встречи с Таней во мне что-то щёлкнуло, и я стал ещё больше видеть во всём образы.

Рука сама вытягивает альбом с первым попавшимся карандашом, и я кидаю сумку на стул. Подхожу к Пете, облокачиваюсь рядом на подоконник. Он смотрит на меня, приподнимая бровь.

— Вдохновение нашло?

Киваю, открывая альбом, а в голове появляется глупая идея, от которой хочется улыбнуться. Кладу альбом на подоконник, убираю карандаш за ухо, перехватываю руку Пети, когда он собирается затушить сигарету, и выхватываю её.

— Ты чего?

Ничего не отвечаю — тушу сигарету прямо о лист. Ей же пытаюсь притушить всё ещё тлеющую часть, которая разлетается искрами по бумаге. Наверное, у Пети очень много вопросов, хотя он давно должен был привыкнуть к тому, что я могу выкинуть что угодно. Провожу окурком по листу, вывожу хаотичные линии. Выкидываю сигарету, пальцем провожу по пеплу, распределяя его бездумно по странице. Посередине остаётся прожжённая дыра — наверняка ещё пара страниц пострадала, но плевать.

В итоге на странице остаётся серая дымка, несколько более тёмных линий и коричневый круглый след. Вглядываюсь в него, и в голове рождается образ. Уже чёткий. Вытаскиваю карандаш, провожу им по серой дымке. Добавляю ещё одну линию — чуть выше, мягче. Потом ещё. Пальцем, который покрыт пеплом, растираю теперь грифель.

Крыло выходит само собой. Одно — широкое, с длинными перьями. Второе — короче, рванее, обрывается на середине. Не знаю, сколько рисую, полностью отключаясь от внешнего мира. Отрываюсь от альбома только тогда, когда на странице появляется что-то вроде птицы с прожжённым, подбитым крылом. Рассматриваю её, провожу пальцем по дыре.

— Я сравнивал себя с нелепым попугаем, которого родители посадили в клетку, порой накрывая тканью, чтобы не нёс при других бред, — говорю, не поднимая головы. — Но не учёл, что сижу там последние два года… хотя дверь открыта.

Убираю руку с листа, опираюсь на подоконник. Изначально думал о Пете, когда вырисовывал эту птицу. А пришёл к выводу о себе каким-то образом.

— Я вообще сам себя в эту клетку загнал, — говорит со смешком Петя, накрывая мою ладонь своей. — Правда, я скорее ворон какой-нибудь. Яркости для попугая не хватает.

— Так я и правда похож на попугая? — смотрю на Петю, сдерживая смех.

— Ну, если честно, немного, — он начинает тихо смеяться. — Но мне это нравится. Даже если ты в старости будешь повторять по кругу одно и то же — буду радоваться и поправлять твою вставную челюсть. Только не называй меня снова Барашем внезапно, а то умру от смеха раньше.

Попытки беззвучно смеяться веселят ещё больше — приходится зажимать рот рукой, чтобы не разбудить Аню. Петя сам сгибается пополам. Я отворачиваюсь к окну, закусываю губу до боли, но смех всё равно прорывается сквозь пальцы. Когда голова начинает кружиться, всё же успокаиваюсь и вытираю слёзы с глаз. Петя тоже приходит в себя.

— Иди спать, — он быстро целует меня, толкает в сторону коридора. — У тебя завтра весёлый день.

***
Петя был прав. Сижу в холле университета, нервно мотая ногой.

Тётя ждала нас у порога — и её волнение быстро переплавилось в праведный гнев, который почему-то перекинулся и на меня. Я не стал возражать, принимая словесные побои с гордо поднятой головой. Аня — с опущенной, но всё же нашла в себе смелость признаться в краже, когда первый залп ругательств стих. Тётя Рая замолчала от удивления, но ненадолго: мы получали по ушам ещё полчаса.

Потом смогли поговорить о причине. На тётином лице проступила вина — и это было хуже любого крика. Закончилось наше незапланированное семейное собрание слезами и объятиями. Мы с Аней выдохнули и уже собрались разойтись по комнатам с чистой душой, как тётя добавила, что сестра под домашним арестом. Не знаю, осталось ли в Ане чувство стыда, но дверью она хлопнула знатно. Я успел юркнуть в свою комнату и усмехнулся, когда тётя снова начала на неё кричать.

Рано расслабился.

Уже через десять минут позвонила мама, и я снова стал похож на бомбу, готовую взорваться от любого неловкого движения. После расспросов про Аню мне напомнили о важности учёбы. Я это проглотил. Но когда она снова завела разговор про ту подругу детства, с которой мне обязательно надо пообщаться, — чуть не скинул трубку. Совру, если скажу, что остановило только нежелание выслушивать очередную лекцию во время следующего звонка. Теперь я боюсь, что она заявится сюда. Хорошо, что через телефон не видно моего перекошенного лица.

— Здарова!

Подскакиваю на месте — то ли от громкости, то ли от лица Жени, которое вижу перед собой. Рядом с ним стоит Лерка. Выглядит помято, ещё и не накрашена. Кажется, ей ещё хуже, чем мне.

— А ты чего тут? — забываю о приветствии, разглядывая их по очереди.

— Да у вас такие же охранники, как у меня. Им ваще плевать, что я им студак чужого универа подсунул. Пропустили как родного, — он притягивает Лерку за плечо, и её взгляд становится ещё более потерянным. — Я ж говорил: никто не будет проверять ничё. Кому надо ваще в здравом уме в чужой универ на пары приходить?

— Куртку снимай, — Лерка выпутывается из захвата. — Я схожу в гардероб сдам, потом в туалет. Вернусь, и Веня расскажет, что с Аней в итоге было.

— А ты мне чего ночью…

— Ждите меня тут, — рявкает Лерка, перебивая.

Мы с Женей киваем. Он снимает куртку, Лерка стаскивает с его головы шапку и уходит в сторону гардероба. Женя провожает её взглядом, а я набираю побольше воздуха в лёгкие.

— Ты прости меня за вчерашнее, — говорю, и Женя поворачивается. — Я правда не хотел тебя обвинять. Это было тупо. Деньги в итоге Анька стащила. В общем, я придурок.

— Да забей, — он грустно улыбается, и мне становится ещё стыднее. — Я всё понимаю. Ты ж знаешь, что я нищий. А тут начал бабками сорить. Но я просто хотел её впечатлить. Не стал бы красть!

— Впечатлил…

— А деньги от отца, — Женя чешет затылок, быстро оглядывается и наклоняется ко мне. — Он матери изменял. Она его ссанными тряпками с дома погнала. Вот он и откупается — присылает деньги на Новый год и днюху мою. Я их матери обычно оставлял, он перед ней же накосячил. А в этот раз попросил мне отдать, чтоб Лерке чёт купить. Но жизнь показала, что зря. Видишь, какая тупая ситуёвина получилась.

— Прости. Я реально идиот.

— Да ладно, — он хлопает меня по плечу, и я чуть не отлетаю в стену. — Ты только Лерке не говори, откуда у меня бабки, лады?

— Почему?

— Да подумает, что я лох педальный, — он вздыхает. — Хотя я и правда лох. Только на бабки отца-придурка могу чёт ей подарить. Или на концерт позвать.

— Жека, — кладу руку ему на плечо. — Я уверен, что на концерте в том баре ей понравилось так же сильно, как понравится на том, куда вы собрались. Ей много не надо. А материального — вообще ничего. У неё родители богатые, так что деньгами её не покорить, уж точно.

— Так я и загнался! — почти кричит он. — Ты видел хату её? Там только колонн не хватает посередине! И кровать двуспальная! Это ж ваще, я точно лох какой-то!

— Так в этом…

— Но потом она меня поцеловала, и я забил, — заканчивает Женя, и я снова почти падаю.

— Чего?

— Прикинь! Правда, потом ударила. Но это фигня. Пусть и дальше бьёт, если целовать будет.

Женя улыбается, а я стою с выпученными глазами. Постепенно начинаю оттаивать, и меня почти пробивает на смех. Мир точно схлопнется от такой пары.

Вот это удачно я остался в тот вечер в магазине.